Каменный язык

Костер догорал. Трое мужчин сидели на берегу Енисея, где река еще не успела стать рекой — извивалась меж камней, спотыкалась о пороги, металась, как зверь в западне.
Старик-тувинец молчал уже час. Григорий, московский этнограф с дипломами трех университетов, нервно теребил край куртки. А третий — местный, полурусский-полутувинец по имени Андрей — просто курил, глядя в темноту.
— Не пойдет он с тобой, — наконец сказал Андрей. — Говорил же: туда женщин не пускают. А твоя Лена...
— Лена — профессиональный фотограф, — перебил Григорий. — Она документирует экспедицию. Без нее весь материал...
— Материал, — усмехнулся Андрей. — Ты хочешь «задокументировать» то, что документировать нельзя.
Старик поднялся, не глядя ни на кого. Подошел к лодке. Уселся на корму, закурил трубку. Ждал.
Григорий вскочил, заговорил быстро, сбивчиво — то по-русски, то на ломаном тувинском. Андрей переводил нехотя, будто каждое слово причиняло ему физическую боль.
— Он говорит: либо едешь один, либо не едем вообще. Лена останется здесь. С ней останусь я. Вернемся за тобой к рассвету.
— Но зачем? — Григорий развел руками. — Какой смысл в этих запретах?
Андрей затянулся, долго выдыхал дым.
— Смысл? Ты же ученый. Ты должен понимать: есть вещи, которые теряют силу, когда на них смотрят неправильные глаза.
Лена вышла из темноты — высокая, в вязаной шапке, с фотоаппаратом на груди.
— Григорий, не надо, — сказала она тихо. — Поезжай. Я подожду.
— Лена...
— Поезжай, говорю. — Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Ты же за этим сюда приехал. Из-за этого бросил кафедру, грант, квартиру сдал. Ради чего? Ради того, чтобы в последний момент струсить?
Григорий посмотрел на нее пристально. Потом кивнул и пошел к лодке.
Мотор взревел. Лодка скользнула в черноту реки.

Остров представлял собой громадный камень, вросший в воду. Старик причалил, выключил мотор. Жестом показал: иди.
Григорий полез вверх по скользким валунам. Руки дрожали — не от холода, от возбуждения. Восемь лет он искал этого старика. Восемь лет собирал по крупицам легенды, расспрашивал стариков в юртах, переводил забытые тексты. И все ради этого момента.
Наверху росли три лиственницы. Между ними — плоский камень, почерневший от времени и огня. На ветке средней лиственницы висела связка костей — непонятно, птичьих или человеческих.
Старик уселся у камня. Достал из мешка барабан — обтянутый кожей обруч на короткой ручке. Достал колотушку. Положил все перед собой и закрыл глаза.
Григорий ждал.
Ветер утих. Река за спиной перестала шуметь. Тишина сделалась такой плотной, что в ушах запищало.
— Ты думаешь, я покажу тебе чудо, — сказал вдруг старик по-русски. Чисто, почти без акцента. — Ты хочешь увидеть, как я полетаю. Как позову духов. Как стану кем-то другим.
Григорий вздрогнул.
— Я... я изучаю традиционные практики. Архаические техники экстаза. Я не собираюсь...
— Ты собираешься взять то, что тебе не принадлежит, — старик открыл глаза. — И унести с собой. Написать об этом книгу. Стать знаменитым.
— Нет! — Григорий покраснел. — Я хочу сохранить знание. Передать его людям, пока оно не исчезло.
— Оно уже исчезло, — старик взял барабан. — В тот день, когда первый человек решил, что можно знать о духах, вместо того чтобы быть с ними.
Он ударил по барабану.
Звук был неожиданным — не глухой стук, а что-то звенящее, дребезжащее, будто внутри обруча перекатывались камешки. Старик ударил еще раз. Еще. Ритм ускорялся.
Григорий смотрел, боясь пропустить хоть одну деталь. Он включил диктофон в кармане — незаметно, как думал.
— Выключи, — сказал старик, не открывая глаз.
Григорий замер.
— Выключи, говорю. Или уходи.
Григорий нащупал диктофон, нажал кнопку.
Старик продолжал бить в барабан. Монотонно, мерно, как бьется сердце. Григорий почувствовал, как его собственный пульс подстраивается под этот ритм. Веки стали тяжелыми. Он моргнул — и вдруг понял, что сидит с закрытыми глазами, хотя не заметил, когда закрыл их.
Барабан звучал внутри головы. Нет — внутри груди. Нет — внутри земли, под ногами, и земля дышала в такт ударам.
Григорий открыл глаза.
Старик стоял. Но не старик — женщина. Молодая, с распущенными волосами, в одежде из шкур. Она танцевала, не касаясь земли. Барабан лежал у ее ног, но звук не прекращался.
— Ты видишь меня, — сказала она, и голос ее был голосом старика и голосом ветра одновременно. — Потому что я позволяю тебе видеть. Но то, что ты видишь, — не я.
— Кто вы? — Григорий с трудом выдавил слова.
— Я — та, кто была до того, как стали называть имена. Я — та, кто знала, когда знание еще не отделилось от бытия. Я — та, кого выгнали, чтобы построить храмы.
Она протянула руку. В ладони лежал камень.
— Возьми, — сказала она. — Раз уж ты так хочешь что-то унести.
Григорий сделал шаг вперед. Взял камень. На нем были царапины — знаки, буквы, иероглифы? Нет, просто царапины.
— Что это?
— Язык, — сказала женщина. — Первый язык. Тот, на котором говорили, когда еще не было слов. Когда люди не объясняли друг другу мир, а показывали его.
Она засмеялась.
— Ты напишешь об этом книгу. Объяснишь, что здесь произошло. Придумаешь термины. Проведешь параллели. Процитируешь Элиаде и Леви-Стросса. И все, кто прочтет твою книгу, будут думать, что поняли.
Григорий стиснул камень.
— Тогда зачем вы показываете мне это?
— Чтобы ты наконец увидел, чего именно ты не понимаешь, — женщина присела, и снова это был старик, и барабан снова был в его руках. — Знаешь, в чем разница между шаманом и ученым?
Григорий молчал.
— Ученый думает, что мир можно понять, разобрав его на части. Шаман знает: стоит разобрать его — и он перестанет быть миром. Останутся только части. Мертвые, бесполезные части.
Старик встал, подошел к краю камня. Григорий пошел за ним.
Внизу река металась в темноте. На том берегу горел костер — маленький, едва заметный.
— Там твоя женщина ждет, — сказал старик. — Она любит тебя. Но ты не любишь ее, потому что любишь это. — Он обвел рукой остров, небо, тьму. — Ты готов отдать все за одно прикосновение к тайне. Но тайна не хочет, чтобы к ней прикасались. Она хочет, чтобы в нее входили. Полностью. Без возврата.
Григорий посмотрел на камень в руке.
— Что мне с этим делать?
— Что хочешь, — старик повернулся к лодке. — Оставь здесь. Унеси с собой. Выброси в реку. Неважно. Он ничего не значит. Это просто камень.
— Но вы сказали...
— Я ничего не говорил, — старик спускался вниз, не оборачиваясь. — Ты это выдумал. Ты выдумал всё. Разговор с женщиной. Видение. Даже меня ты выдумал. Я — просто старый пьяница, который за тысячу рублей готов разыграть туристам любой спектакль.
Он сел в лодку, завел мотор.
Григорий стоял наверху, сжимая камень. Внизу старик ждал. Река шумела. Костер на том берегу мерцал.
Григорий медленно разжал пальцы.
Камень упал в траву.
Он спустился к лодке.

Лена встретила его на берегу. Обняла, не спрашивая ничего. Андрей стоял у костра, курил.
— Ну что? — спросил он. — Увидел?
Григорий посмотрел на него задумчиво.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Не знаю, что я увидел.
Старик прошел мимо них к своей юрте, не попрощавшись.
А когда Григорий оглянулся, остров исчез в темноте. Будто его и не было вовсе.