Пыль на старых сапогах

Снова вечер в Оклахоме, тени длинные ложатся,
В этом старом баре некуда от памяти деваться.
Я заказываю виски, чтобы горло не горело,
Но душа моя, родная, без тебя совсем остыла.
Помнишь, как цвели поля, когда мы были молодыми?
А теперь лишь горький дым и дороги между нами.

О, эта сталь поёт о том, чего уже не возвратить,
Как трудно в этом мире просто верить и любить.
Струна рыдает под рукой, как раненая птица,
И в каждом встречном взгляде мне твоё лицо всё снится.
Хонки-тонк играет тихо, разливая грусть по кругу,
Мы потеряли в этой жизни навсегда друг друга.

Ты уехала на запад, я остался здесь, у края,
Где сухая степь поёт, о дождях весной мечтая.
Письма старые в коробке — мой единственный багаж,
Всё, что было между нами — лишь несбывшийся мираж.
Бармен знает моё имя, знает, что я буду пить,
Но не знает, как мне сердце научиться не винить.

О, эта сталь поёт о том, чего уже не возвратить,
Как трудно в этом мире просто верить и любить.
Струна рыдает под рукой, как раненая птица,
И в каждом встречном взгляде мне твоё лицо всё снится.
Хонки-тонк играет тихо, разливая грусть по кругу,
Мы потеряли в этой жизни навсегда друг друга.

Здесь время замерло в часах, и пыль на сапогах,
И только горечь пораженья на моих сухих губах.
Я не ищу спасенья, я не жду благих вестей,
Я просто гость в этом приюте для потерянных людей.

Лишь сталь поёт...
В баре гаснет свет...
Тебя здесь нет...