Зимний ритуал. Поэтика навоза

«Всё возвращается на свое место: всё пришло из праха, и в прах всё возвратится».
Екклесиаст 3:20

 Я бросил в землю семя — и оно проросло. Позже я скосил окрепшие стебли и оставил их усыхать на поле под солнцем. Затем я собрал сено, запрессовал его и уже зимой, давно позабыв про летний зной и бурление сочной травяной крови, скормил сено быкам.

 А что же дальше? Дальше — тихая алхимия.
Животные едят, жуют, дышат. Их могучие бока поднимаются и опускаются в такт вечному движению жизни внутри. И из этой жизни, из перемолотых зубами, солнцем, дождями и землёй стеблей, рождается нечто тёплое, тёмное, пахнущее самой сутью бытия — навоз.

 Это не отходы. Нет. И ничего общего со смрадом оно не имеет. Это — долг, возвращаемый земле.
Утром, когда звёзды ещё не растворились в синей зимней заре, я иду в сарай.
Воздух густой, парный, пропахший молоком, шерстью и этой самой едкой, сырой сладостью. Вилы в руках снова становятся сакральным инструментом. Не для того, чтобы разбрасывать, а чтобы собирать. Чтобы аккуратно, пласт за пластом, снять этот тяжёлый, дымящийся ковёр — тёплую шубу, которую животные соткали за ночь из переработанного лета.

 Вывожу тачку за порог. Мороз сразу хватается за пар, клубит его, превращает в облако. Я вываливаю груз на огромную, давно сложившуюся кучу. Здесь своя иерархия, своя геология: внизу — прошлогодний, уже почерневший и осевший, почти земля; сверху — свежий, золотисто-коричневый, ещё хранящий тепло внутренних печей.

 Зимой он не пахнет — он спит. Мороз сковывает его бродящие соки, присыпает снежной пудрой. Он лежит, как сокровище, как неприкосновенный запас, дань, которую мы приготовили спящей земле.

 И я знаю, что придёт весна. Снег сойдёт, обнажив чёрные проталины. И тогда снова выйду я с той же тачкой, с теми же вилами. Буду разбрасывать это «тёмное золото» по пашне, ворочая пласты, смешивая прошлое с будущим. Ветер разнесёт тогда тот самый пряный, крепкий запах — не грязи, а обещания. Запах силы, которая вот-вот хлынет в корни новой травы.

 Всё возвращается. Семя стало травой, трава — сеном, сено — плотью и молоком, а плоть — этой тёплой, тёмной массой. Которая снова станет землёй. Которая снова примет семя.

 Так замыкается круг. Не в прахе, нет. В силе. В вечном обмене. В долге, который мы, люди, лишь ненадолго берём у природы, чтобы потом скрупулёзно, навильник за навильником, вернуть с благодарностью.

 И пока я стою у этой дымящейся кучи, уставший, пропахший зимой и трудом, я чувствую себя не крестьянином, а звеном. Маленьким, но крепким звеном в этой бесконечной, святой цепи перерождений. И в этом — вся поэзия. И вся правда. Будоражащая и очаровывающая правда, которая не раз вдыхала глубокие рассуждения о сокровенном в меня и в моего брата.
Именно за этой работой, за этим более чем благородным делом рождались наши самые жемчужные беседы; о малом, о великом, о сокровенном.
 Здесь, тачка за тачкой, мы рассуждали о Боге, об истории, о наших так и не воплотившихся мечтах.
Собственно, многие тезисы моей «Космологии Опыта» были рождены именно в горниле этих дискуссий.
Кто-то может сказать, иронизируя: «Да это вы, ребята, говном надышались, вот и фигню всякую обсуждаете».
Но для меня лично в этих беседах, в этом совместном вывозе навоза было всё — и мой брат, и мой труд, и всё, что делало меня мной, всё, что позже сделало из меня поэта.
Эта великая философия жизни, дарованная на миг однажды, теперь есть жгучая практика жестокого бытия.
 Я вожу навоз. Я пишу стихи. Я укладываю навоз в землю.
И я стану однажды землёй, как и мой брат, как и эта трава, как и всё, что сильно после бесследно сгинет в непреклонной логике энтропии.