Колодец-журавль

Раньше в деревнях часто стояли колодцы-журавли — высокий столб, длинное коромысло, ведро на цепи, и вся эта нехитрая конструкция казалась живой: будто у колодца есть своя шея, своя нога и своя душа. У Агафьи тоже был такой колодец. Он стоял в огороде, чуть в стороне от тропинки, и с самого детства был для неё чем-то большим, чем просто источник воды.
Когда она была совсем девчонкой, то часто прибегала к нему по просьбе родителей — воды набрать да самой напиться. Летом — босиком по тёплой земле, зимой — в стареньких валенках, наспех натянутых поверх чулок. Колодец встречал её молча, как встречают старые знакомые: без лишних слов, но с какой-то особой, родной теплотой.
А в сочельник, в самую глухую зимнюю ночь, Агафья приходила сюда гадать на суженого.
Тишина стояла такая, что слышно было, как скрипит снег под ногами. Луна висела над деревней, словно серебряная монета, а мороз щипал щёки до боли. Агафья подходила к колодцу осторожно, будто боялась потревожить его сон, и наклонялась над чёрной глубиной.
— Суженый-ряженый, судьбой мне предсказанный, приди на меня посмотри, себя покажи…
Она говорила шёпотом, но слова всё равно падали вниз, в темноту, и оттуда возвращались эхом — глухим, протяжным, чужим.
Агафья замирала. Сердце стучало так громко, будто его тоже слышали на дне.
«Говорит со мной, значит…» — думала она и, не моргая, всматривалась в воду, пытаясь разглядеть там не своё отражение, а будущую судьбу.
Но чем дольше смотрела, тем страшнее становилось. Вода будто шевелилась, тени дрожали, а в глубине мерещились лица и силуэты.
Испугавшись, Агафья отскакивала и бежала домой. На босу ногу натягивала валенки, не чувствуя ни холода, ни снега, ни боли. А уже возле избы снимала их и бросала через забор — куда упадут носками, там, мол, и живёт её суженый.
И после этого долго не могла уснуть: лежала в темноте и пыталась разгадать те странные, мутные картинки, что показались ей в воде. Будто судьба приоткрыла дверь — да тут же захлопнула.
Теперь колодец был для Агафьи совсем другим.
Теперь он не обещал тайны — только спасал.
Зимой, когда в сильные морозы в доме перемерзала вода, Агафья с мужем брали два ведра и шли за водой в огород. Шли медленно, осторожно, бережно — будто не воду несли, а саму жизнь.
Наберут воды — и стоят у колодца подолгу. Вспоминают прошлое, болтают о заботах, о хозяйстве, о детях и внуках, о том, как быстро пролетели годы. Иногда молчат — потому что есть такая тишина, в которой больше смысла, чем в любых словах.
Колодец тоже постарел.
Журавль уже не держался гордо, как раньше: перекосился, осел, будто устал стоять. Коромысло поскрипывало, «нога» — подпорка — держала его кое-как, словно в любой момент могла подломиться.
— Совсем старый стал… — вздыхала Агафья. — Как и мы с тобой.
И каждый раз, стоя у колодца, они вспоминали, как впервые познакомились.
Тогда Прохор был четырнадцатилетним мальчишкой — худым, вихрастым, с вечно ободранными коленками. Агафья была уже девятнадцатилетней девушкой — статной, серьёзной, с тяжёлой косой до пояса.
Она и представить не могла, что через шесть лет встретит этого мальчонку на танцах в клубе. Что он подойдёт к ней — уже взрослый, уверенный — и пригласит на танец. Что именно он станет её мужем.
Прохор был моложе на шесть лет, но рядом с ним Агафья всегда чувствовала себя защищённой. Казалось, будто это он старше — не по годам, а по внутренней силе.
Но годы не щадят никого.
Теперь, отойдя от колодца всего несколько метров, Прохор вдруг остановился и тяжело задышал — после операции ему стало трудно ходить.
Агафья тут же поставила ведро на снег, подошла ближе и, глядя на него с тревогой и лаской, сказала:
— Отдохни маленько… горе моё луковое.
И, стараясь говорить бодро, добавила:
— До избы совсем чуть-чуть осталось.
Потом помолчала и тихо произнесла:
— Завтра, если что, я сама за водой пойду.
Колодец больше не пугал Агафью — ни эхом, ни глубиной, ни темнотой.
Но пугало другое.
Пугало то, что однажды она может остаться без Прохора. Без его шагов рядом. Без его голоса. Без его тёплой руки.
Она смотрела на мужа и понимала: раньше она боялась будущего, гадая над водой, а теперь боится лишь одного — чтобы будущее не наступило слишком быстро.