Преемница шамана

 Солнце садится за хребет Актуру не вниз, а вбок — такое здесь положение долин, что свет будто скользит по воде Чулышмана, прежде чем утонуть в снегах. Мы стоим на галечном берегу: я, Солон, Чазан и две тихие, будто вырезанные из коры старухи. У прибоя покачивается не лодка, а старая сал — выдолбленное бревно, обмотанное сухожилиями лося.

— Ты остаешься, — говорит Чазан.

Солон кивает. Она сняла свои городские ботинки и сейчас стоит босиком на холодных камнях. Это не моя спутница-переводчица, которую я привез из Улан-Удэ. Это девушка из рода Харгана, и она помнит то, чему не учили в институте.

— Я буду держать врата, — говорит она мне, и в ее руках появляется черная ворона — птица, которой не было секунду назад. — Не пытайся понять, Эрдэм. Просто иди и смотри вглубь.

Я хочу возразить. Мы прошли вместе тысячу верст, чтобы вернуть череп моего учителя — старого шамана, который умер в моей квартире в Иркутске, среди батареек и пластиковых бутылок. Его дух застрял между слоями, как кость в горле. Но теперь, глядя на Солон, я понимаю: оставить ее здесь — не предательство, а необходимая расстановка. Две старухи — та, что с костяным украшением из зубов песца, и та, что с мешком из шкуры барсука — это не случайные свидетельницы. Это Умай в ее двойственности: та, что рожает, и та, что закрывает глаза. Они стоят по обе стороны от Солон, образуя тройственность, которую мужчины вычеркнули из шаманских практик столетия назад, когда назначили себя "единственными проводниками".

Чазан толкает бревно в воду. Мы садимся — она впереди, я позади. Весла нет; она управляет лодкой наклоном тела.

— Ты боишься, что останешься один? — спрашивает Чазан, не оборачиваясь. Ее седые волосы развеваются, хотя ветра нет.

— Я боюсь, что не смогу отпустить его, — честно отвечаю я. Учитель мой был силен. Даже мертвым, застывшим в морге городской больницы, он продолжал шептать мне на ухо, требуя вернуть его в горы. — Я боюсь, что он потянет меня за собой, и я останусь там, где кончается ветер.

— Там, где кончается ветер, начинается настоящее дыхание, — говорит она.

Бревно несет нас к противоположному берегу, к скальному выступу, который местные называют "Зуб Эрлика". Я впервые вижу это место, но оно узнает меня — я чувствую, как холодок проходит по позвоночнику, когда мы входим в зону тени от скалы. Здесь, в этой пещере, не было людей тридцать лет. Последним был мой учитель, когда он еще был молод и мог ходить между мирами.

— Ты знаешь, почему первыми шаманами были женщины? — спрашивает Чазан, когда мы причаливаем к каменному берегу. Она достает из-за пояса курительницу — олений рог, набитый смолой и сухими цветами кызыл-гия. — Не потому что они "ближе к природе" — эту чушь придумали мужчины, чтобы умалить силу. Женщины были первыми, потому что только они могут разорвать ткань мира, чтобы пропустить жизнь. Рождение — это первое шаманское действие: ты выходишь из иного места, разрывая пленку реальности. Мужчины позже научились имитировать это разрывание — барабанами, танцами, дурманом. Но имитация — это всегда управление. А шаманизм — это потеря управления.

Она зажигает смолу. Мы входим в пещеру. Стены покрыты рисунками — не наскальными, а сделанными пальцами из глины и крови: спирали, руки с шестью пальцами, птицы с головами людей.

— Твой учитель хотел стать мужчиной, — продолжает Чазан, расстилая на камне медвежью шкуру. — Он думал, что сила в главенстве. Он выгнал свою ученицу — ту, что должна была принять его знания после смерти. Он думал, что может запечатать свою силу в черепе и передать ее тебе, Эрдэм, своему "сыну по духу". Но сила не передается. Она только проходит сквозь.

Я достаю рюкзак. Внутри, завернутый в красный шелк, — череп.

— Положи его сюда, — Чазан указывает на трещину в каменном полу, откуда идет тепло. — И смотри. Не пытайся понять. Понимание — это способ мужчин не чувствовать.

Я кладу череп на трещину. Чазан начинает бить в небольшой барабан из кожи лося. Ритм необычный — не громкий, а внутренний, будто биение сердца слышно сквозь плоть. Я чувствую, как земля под ногами начинает "дышать" — камни слегка приподнимаются и опускаются.

И тут я вижу это — место, где кончается ветер.

Это не свет, не тьма. Это состояние, когда все моменты существуют одновременно, но не беспорядочно, а как сложенный веер. Я вижу Солон на берегу — она стоит между двумя старухами, и они втроем держатся за руки, образуя круг. Я вижу моего учителя молодым, когда он впервые вошел в эту пещеру. Я вижу его старым, умирающим на моих руках. Я вижу себя — но не одного, а множество, словно отражения в разбитом зеркале. И все эти "я" смотрят в одну точку — в череп, который сейчас рассыпается.

Кости превращаются в пыль, но не простую — она светится изнутри, как радиоактивная. Пыль поднимается вверх, против ветра, который здесь отсутствует, и образует фигуру. Не человека. Не животное. Существо, с крыльями из теней и лицом из воды.

— Это не он, — шепчет Чазан, переставая бить в барабан. — Это то, чем он пытался управлять. Ты вернул его на место, Эрдэм. Ты не сохранил его силу — ты отпустил ее обратно в ткань мира. И теперь она снова может проходить сквозь женщин. Через твою Солон. Через тех, кто будет после.

Фигура рассыпается. Пещера внезапно становится пустой — не темной, а пустой, как выброшенный чан. Я понимаю, что плачу. Слезы горячие, почти обжигающие. Это снятие бремени, которое я носил годами, думая, что должен "стать шаманом", чтобы почтить учителя.

— Пойдем, — говорит Чазан. — Пока двери открыты. Солон держит их с той стороны, но ей тяжело. Она еще не знает, что она — не твоя спутница. Она — твоя преемница. И она выбрала остаться не потому, что ее оставили. А потому что она услышала зов раньше тебя.

Мы выходим на берег. Ночь полная, но я вижу, как вдали, на противоположном берегу, горят три огонька — это они. Я чувствую, как нити, связывавшие меня с учителем, отпускают. Я свободен не от ответственности, а от необходимы быть кем-то другим.

Чазан толкает бревно в воду.

— Плыви, — говорит она. — А я останусь здесь. Мне нужно закрыть пещеру. Не камнем — просто перестать замечать ее. Это единственный способ хранить святилище.

— А Солон?

— Она придет к тебе утром. Может, не придет. Это не твое дело больше. Ты выполнил свою работу — ты вернул то, что было украдено. Теперь живи. Просто живи.

Я сажусь в бревно один. Вода несет меня обратно, к огонькам. Я смотрю в черное небо и вижу, как ветер, только что стихший, снова начинает дуть — сначала едва заметно, потом все сильнее, развевая мои волосы и осушая слезы на щеках. Я чувствую, что что-то кончилось. И что-то, наконец, началось.