Его все звали просто Везунчик

Его все звали просто — Везунчик,
Горбун из Моршанска, тихий, смешной.
Парнишка — с большую собаку ростом,
Чинил на рынке хлам под луной.

Он кормил спиной полгорода бедных —
Долги, площадей дождливую хмурь.
Смеялся легко, если звали «уродом», —
«Да брось, — говорил, — держись веселей».

А дети шептали: «Кто тронет горб —
Тому непременно удача придёт».
И шли к нему — робко, будто к иконе,
Чтоб тайную просьбу вложить в ладонь.

Он слушал серьёзно, без лишних слов,
Как будто дорогу видел открытую в небо.
И каждый малыш, приложившийся лбом,
Возвращался — светлее, чем был до этого.

Горб был тёплый — как печка осенняя,
И дрожал под руками, чужой или свой.
Будто в нём жило незаметное тихое пламя,
Что откликалось на детский покой.

Говорили в Моршанске: так повелось —
Что ночь с горбуном светлее и звезднее.
Он же, кривясь, махал: «Да пустое всё…
Главное — чтоб сердце было живое».

И только в сумерках, ближе к зиме,
Когда рынок глох, застывая в морозе,
Он гладил свой горб и шептал тишине:
«Ну, брат… помоги им скорее…»

Но свет всегда вызывает зависть.
Однажды соседа желание сбылось —
Вернулся сын, очнулся в больнице,
И дом их снова пахнул летом, теплом.

А другой — с тёмной думой, злой, горячей
Просил не счастья, а чьей-то беды.
Горбун не взял такую просьбу в сердце,
Словно вода не принимает руды.

И в ночь, когда рынок опустел от холода,
Когда старый фонарь затрещал на ветру,
Горбуна поджидал убийца — у выхода,
И бил до хруста, до крови по горбу.

Забил палкой — за зло несбывшее.
И тело крохи бросили в чёрную Цну —
Она приняла его тихо, как мама,
Того, кто в жизни служил добру одному.

Кто мог согреть чужую надежду,
Кому свет и тьма доверяли пути.
Там, под водой, он уснул наконец-то —
Туда боль и кашель уже не могли дойти.

А по городу долго ходили слухи:
Что с той поры удача от всех ушла,
Что детям стало труднее смеяться,
А рынок вьюгой выл по ночам.

А тех, кто шёл к его старому месту —
К разваленной лавке под ржавым шатром
Ждал тихий обычай, рождённый нечаянно:
Кидать пуговку — на счастье, «с добром».

Медные, перламутровые, простые —
Как маленький жест благодарной любви.
Кто верил сильней — оставлял пару,
А кто шёл впервые — бросал от души.

Говорили: «Пуговка — к светлой дороге»,
«Пуговка — чтоб на сердце стало легко».
А старушки крестились, проходя мимо,
Шептали: «Помяните Везунчика добром…»

И будто дрожал над тем местом воздух —
Как от печки, что топится в доме зимой.
Будто его тёплый горб и сегодня
Хранит маленький рынок — своей тишиной.