Единый Вкус

Песок в моих ладонях был холодным. Ветер срывал его с гребня дюны и швырял мне в лицо. Напротив, у потухшего костра, сидел Амыр. Его бубен лежал на коленях потертой кожей вверх — пустая чаша, ожидающая дождя, который не придёт.

Он больше не камлал. Он просто сидел, и в этом сидении была такая полнота отказа, что даже сумерки вокруг него сгущались иначе — не мягкой пеленой, а глухой, шершавой тканью.

«Твой внук спрашивает о дороге к Утке-Матери», — сказал я, вытирая песок с губ.
Амыр не повернулся. Его взгляд был прикован к точке на горизонте, где стекала в небо последняя жидкая полоса света.
«Дорога забыла его. И меня».
«Он говорит, ты не учишь».
«Я показываю. Он смотрит на мои руки, а не туда, куда они указывают. Он хочет карту, где нарисована река и отмечены деревья. Но той реки нет. Деревья — это тени, которые путают след».

Он поднял бубен, повертел в руках, будто впервые видя этот предмет. Потом провел пальцем по ободу, где когда-то висели железные подвески. Их не было.
«Звенеть нечем. Голоса ушли. Раньше…». Он замолчал. Его правило — три фразы. Он никогда его не нарушал. Молчание после них было важнее слов.

Раньше, это я помнил. Раньше, лет десять назад, Амыр не «взывал» к духам. Он входил в разговор, который уже шёл. Ветер был не просто движением воздуха, а дыханием живого существа — старого, капризного, с долгой памятью. Огонь костра не «символизировал» очищение. Он был зубастым, красным зверем, которого Амыр кормил кусочками жира и с которым договаривался о границах. Ритуал был не набором действий, а продолжением жеста, начатого миром. Амыр лишь встраивал в него человеческую фигуру.

Теперь жесты мира стали нечитаемыми. Или Амыр разучился читать. Или мир замолчал.

«Внук говорит, ты можешь найти твои подвески. Отлить новые».
«Это не в металле дело», — отрезал Амыр. Он встал, и его тень, худая и длинная, указала в сторону стойбища. «Они звенят не от удара. Они звенят от согласия. Согласия нет. Значит, и звона нет. Просто железо болтается».

Он ушёл. Я остался с холодным песком и пустым кругом бубна в памяти. Внук Амыра, Билиг, подошёл ко мне позже, когда зажглись первые огни в юртах. В его руках была современная карта, отмеченная маркером.
«Дедушка не прав. Всё можно систематизировать. Каждое место силы, каждое растение. Я записываю».
«Что ты записываешь, если он не говорит?»
«Я записываю его молчание в тех местах, где должна быть речь. Это тоже сведения. Пробел — это форма».

Я посмотрел на его горящие глаза. Он собирал скорлупки ритуалов, тщательно классифицировал их по размеру и цвету, надеясь, что так поймёт птицу, которая их снесла и улетела. Его метод был безупречен и совершенно бесплоден. Он искал душу там, где осталась лишь ее оболочка. Искал точку зарождения в каталоге координат.

Ночью я вышел. Без всякой цели. Просто шёл по краю света от костра к костру, чувствуя, как лёгкий морозец кусает щёки. И тогда я увидел Амыра. Он стоял в полусотне шагов от стойбища, на голом, выветренном месте. Он не двигался. Он не пел. Он стоял, слегка расставив ноги, устремив взгляд в чёрное  небо, усеянное холодными иглами звёзд.

Сначала я подумал, что это очередная форма отказа. Но потом заметил, что его руки не висели, как плети. Ладони были развёрнуты вперёд, пальцы слегка растопырены. Он не пытался прорваться в иной мир, а хотел настроиться на тишину этого. Он слушал не пение духов, а их молчание. Он искал не голос, а ту незримую материю, из которой голос когда-то родился. Он стоял так долго, что мои ноги затекли от холода. И я понял, что это и есть его камлание.

Утром Билиг снова подошёл ко мне с блокнотом.
«Вчера ночью дед вышел. Что он делал? Какие движения? В какую сторону смотрел?»
«Он стоял», — сказал я.
«И всё?»
«Всё».
Билиг раздражённо хмыкнул и что-то записал. «Субъективное наблюдение. Недостаточно для реконструкции».

Амыр позвал меня перед моим отъездом. Мы пили солёный чай. Он выглядел спокойным, почти умиротворённым.
«Ты видел», — сказал он.
«Да. Ты не звал. Ты слушал».
«Некого звать. Они не ушли. Они… растворились. Как соль в воде. Вкус есть, а формы нет. Раньше мир был полон фигур. Дух дерева, дух реки, дух ветра. Разные духи. Много духов. С ними можно было говорить. Теперь…». Он сделал глоток, его глаза сузились. «Теперь есть только Вкус. Единый Вкус. Его нельзя призвать. В него можно только погрузиться. Или он погружается в тебя. Это не разговор. Это растворение».

«И твой бубен?»
«Бубен был для разговора. Чтобы отбить ритм, отличный от их ритма, и способствовать разговору. Теперь ритм один. Общий. Тихий. Его не отобьёшь. С ним можно только быть созвучным».
Он положил свою сухую, тёплую ладонь мне на запястье. «Твой пульс. Видишь? Он бьёт. Это не ты его завёл. Это мир бьётся внутри тебя. Я стоял и слушал, как мир бьётся снаружи. Пытался поймать такт. Чтобы стуки совпали».

«И?»
«Они не совпали. Но в самом этом несовпадении… была гармония. Как две разные ноты, которые вместе создают аккорд. Не сливаются. Со-звучны».
Он убрал руку. Мы допили чай в тишине, которая больше не казалась мне пустотой. Она была насыщенной, полной того самого незвенящего звона, того неслышимого такта.

Когда я уезжал, Билиг, прощаясь, махал мне у края дороги, крича что-то о том, что пришлёт свою систематизацию. Амыр стоял поодаль, стоял неподвижно, руки по швам. Но я теперь знал, что это была поза непрекращающегося, терпеливого, почти невыносимого слушания.

Мой джип тронулся. В боковое зеркало, я увидел, как Амыр медленно поднимает одну руку. Не для прощания. Он поднёс раскрытую ладонь к уху. Будто ловил отзвук мотора, трение колес, катящихся вдаль. Будто пытался услышать мой уход как часть того самого единого, безличного, всепоглощающего Вкуса.

Дорога вела в степь. Фигура Амыра растворилась в мареве. Я сжал в кулаке горсть песка, взятого у его костра. И пока я держал его, мне казалось, что я чувствую тот самый  всепроникающий пульс. Рядом. Совсем рядом.