Из книги Шпиц

    *     *        *
- Ты знаешь, Федя, почему тебя девушки не любят?
- А чего это им меня не любить?- Федя – верзила под два метра ростом,
одетый во все фирменное с золотой цепью на шее, даже приподнялся с дивана, на котором листал модный журнал, в ожидании девочек.
- Вот слушай. – Второй из находившихся в маленькой двушке на окраине Москвы, - Гора – был невысокого роста, улыбчивый, даже немного вертлявый парень, также безупречно одетый, но изысканнее, элегантнее, нежели первый. Он предпочитал черный цвет. – За что девушки любят парней? За идеи, устремления и способность к их реализации…
- Ну?
- Далее, - не слушая Федю, продолжал невысокий Гора,- Далее идут ум и сообразительность…
- Я бы попросил!
- Вот именно. – Гора ухмыльнулся. – Галантность, обходительность, умение ухаживать!
- Ну?
- Гну! Честность, ответственность и порядочность, умение слушать, говорить комплименты… А ты, кроме своих приемов из вольной борьбы ничем не владеешь в отношениях с женским полом!
- Ну!
- Баранки гну? Сколько у нас денег?
- По два косаря на брата?
- Надо все сложить в один пакет, на всякий случай.
- На какой – такой случай?
- Экстренный! Федя я тебе забыл сказать, вот сегодня, например, у «Интуриста» ты три раза завязывал шнурки, у «Националь», аж целых пять раз! Придумай, что- нибудь правдоподобнее этому, ты же светишься! Серые ребята давно тебя вычислили!
- Так не могу же я все время следить за чухонцами и читать газету?
- Ты заметил, как я все провернул сегодня? Одеваешься неприметнее, в удобной обуви- вдруг бежать придется? Знаки давно отработаны- поправляешь очки- «Следуй за мной», снимаешь кепку- «Нас пасут, расходимся в разные стороны!»
- Да, чухонцы такие тупые, но, словно, собачки послушные!
- Мы берем у них диски за копейки, а продаем барыгам в десятки раз больше, а знаешь, сколько эти диски стоят у меломанов?
- Сколько?
- Сто рублей!
- Да ты что! Так, чего ж мы сами их не толкаем?
- Потому, что от товара надо избавляться стремительно, а наличие денег можно всегда объяснить.
- А доллары?
- Вот это уже сложнее. Но завтра придут ребята, мы и это дело уладим. – Гора налил воды в стакан. – Вот смотри, мы сегодня взяли джинсы- десять пар, двадцать дисков и всякого барахла по мелочи, а на руках у нас ничего! Только дензнаки! Вот так и надо работать! Будешь сыт, пьян и нос в табаке!
Раздался звонок.
Пришли две не очень уверенные в себе молоденькие блондинки в сопровождении хмурой тетки.
Тетка смерила взглядом парней, оценила обстановку в квартире и, пересчитав деньги, удалилась.
- А у вас есть шампанское, мальчики? – Первая блондинка, что повыше шагнула к Горе. – Меня зовут Лида, а это – Катя.
- Очень приятно, Лида! – Гора галантно поцеловал руку девушке.
К этому времени Федор сгреб в охапку, слегка обалдевшую, Екатерину и тискал ее, продолжая возлегать на диване.
- Его зовут Федя, пойдем на кухню. – Гора увлек девушку за собой. – Шампанского нет, есть вино и кофе.
- Давай вино.
Гора угощал девушку вином и конфетами, ибо знал, что с наскоку такие дела не делаются, хоть за все было уплачено. Гора знал, что надо создать подходящую обстановку, убедиться, что пространство обволакивает избранницу, настраивает на романтический лад. Приглушенный свет, тихая музыка, дорогие сигареты… Девушка много о себе рассказывала, а парень слушал ее и обнимал, целуя за ушком.
- Может, перейдем в зал?
- Так там же Федя – съел медведя?
- Они давно уже в спальне!- Рассмеялся Гора.
- Тогда я в душ, быстро!
Гора подошел к плотно закрытой двери в спальню. За ней раздавалось мерное поскрипывание тахты и недовольное сопение Федора. Гора выключил верхний свет и включил торшер у застеленного дивана. В дверях показалась девушка, обернутая в полотенце.
- Иди ко мне. – тихо позвал ее парень.
  …Два часа, отведенные на секс, были на исходе, как вдруг за дверью спальни раздался грохот, потом нецензурная лексика заполнила пространство, заглушая тихую музыку. Из спальни выскочила полуодетая Катя, с размазанной по лицу тушью.
- Ты как хочешь, а я ухожу! Это извращенец какой- то, урод!
Девушки быстро собрались и упорхнули за дверь.
- Что случилось – то , Федь? – Гора закурил, пытаясь вернуться из романтики в унылые будни.
- Да, ну ее! Строит из себя целку какую- то! Туда нельзя, сюда не хочу!
- А ты все-таки настоял на своем?
- Почти…
-Учу я тебя, учу, а толку…
- Да, пошла она! Еще Мутным каким- то грозит!
- Мутным?.. Так. Дела наши плохи, Федор. Мутный – это местный авторитет. Девчонки, наверняка, встретились с мамкой, а та набрала Мутного. Внизу нас могут пасти! Собирай манатки и через окно по трубе.
- Так, пятый этаж!
- Думать надо было, прежде, чем девушку расстраивать!
Окна выходили на пустынную улицу. Гора сунул пакет с деньгами под рубашку и шагнул на козырек, с которого ловко перепрыгнул на водосточную трубу и начал спускаться вниз.
Федор ждал пока товарищ спуститься, труба могла не выдержать двоих. Видя, как Гора спрыгнул на землю и исчез в темноте, Федор шагнул на козырек. Осталось протянуть руку и обхватить трубу, но Федор почему- то подумал о деньгах в пакете. Его даже в пот ударило.  Потом раздался громкий стук в дверь, продолжительные звонки, Федор поставил ногу на скобу, соединяющую трубу со стеной дома. Новые кроссовки, их мягкая, бесшумная резина, которой так гордился парень, скользнули по металлу и соскочили вниз, Федор потерял равновесие, пытаясь, цепляться за трубу, но штанина его брюк зацепилась за крюк… Парня перевернуло в воздухе, он, охнув, упал у водосточной трубы, сломав шею. Все произошло быстро. Убегающий Гора, ни о чем не догадывался. Они должны встретиться в условленном месте, каждый сам за себя!
  Из окна выглянули, потом у тела собралось несколько спортивного вида парней.
- Этот вроде? И морда кирпичом и рыжье, все на месте!
- Там второй еще был.
- А зачем нам второй? Мутный только колхозника заказывал…

… Зайдя в новую квартиру, Гора прежде всего выглянул в окно. На улице темно, тихо, ночь прикрыла собой все звуки и цвета. Вспомнился Брюсов:
  Ты знаешь, чью любовь мы изливаем в звуки?
   Ты знаешь, что за скорбь в поэзии царит?
   То мира целого желания и муки,
   То человечество стремится и грустит.
   В моленьях о любви, в мучениях разлуки
   Не наш, а общий стон в аккордах дивных слит…
Стараясь не шуметь, был отодвинут древний шкаф, набитый книгами и старыми пластинками, в нише у самого пола находился тайник, в котором ожидали своего часа золото и валюта, туда же отправился и пакет с долларами.
Почему- то запаздывал Федор. Гора вспомнил, как тот любил рассказывать о своем армейском прошлом, в котором, в отличие от боевых частей, основными «орудиями» были лопаты и кирки- «королевские войска» как по- другому называли стройбат. «Этим зверям даже оружие не дают — достаточно одной лопаты». Вот такие шутки ходили про стройбат. А страх перед стройбатом подпитывался тем, что туда направляли людей с криминальным прошлым. Это создавало среду с жесткой иерархией и специфическими порядками, которые со стороны казались «дикими». Но Федора все это устраивало, и он с удовольствием пускался в воспоминания:
- Помню был у нас такой летеха- замполит Каас, эстонец. Молодой , высокий, красивый на эсесовца похож- голубоглазый блондин. Он русских не любил, мы с удовольствием отвечали ему взаимностью. Он говорил:
- Вы все сволочи и зверье! По вам турма плачет!
В ответ ему летело со всех сторон:
- Да ты гонишь!..
- А ху- ху не хо- хо!..
При этом солдаты улыбались и не было понятно от кого исходят слова. Но самым прикольным, по мнению Федора, было время, когда лейтенант заступал на дежурство по батальону. В 21.00 рота расставляла в шинельной стулья и рассаживалась перед цветным телевизором «Садко» смотреть программу «Время». После программы, как правило демонстрировали какой- нибудь фильм типа «Тени исчезают в полдень», но нам даже эту туфту смотреть не разрешали.
- Вы все есть сволочи!- Не унимался Каас, - По вам турма плачет, вы не заслуживАете фильмы!
Он разгонял всех по местам и выключал телевизор. Постояв недолго возле, заметив, что солдаты потеряли интерес к ящику, лейтенант вспоминал про туалет, куда собирался еще до программы «Время». Выйдя из туалета, Каас с удивлением замечал, что солдаты как ни в чем не бывало сидят перед телевизором и внимательно смотрят фильм.
- Это что такой? Кто разрешиль?- Шнур был выдернут из розетки чуть ли не с мясом.
- Аккуратнее, техника все- таки!
- Ты че рамсы попутал?
- На кого батон крошишь, падла? – Послышалось со всех сторон.
Потом лейтенант отлучился в другую роту, вернувшись, узрел всю ту же картину – ровные ряды стульев и с интересом наблюдающих фильм солдат.
- Вы совсем с ума сошел что- ли! – Распалялся Каас. – Тура! Ситакоть! Я научу вас родину полюбить!
Лейтенант хватал довольно – таки увесистый телевизор и пытался занести его в офицерскую, в это время по его худой задницы прилетали тяжелые пинки, оставляющие следы ваксы на новой форме.
- Я вас зарою! Педе, мини витту!
В итоге вместо того, чтобы готовиться ко сну, рота бежала кросс, а утром комбату был представлен рапорт с фамилиями всех нарушителей.
- При чем, я всегда в нем фигурировал! – Рассказывал Федор. – Хотя не обзывал этого конченного и под зад его ни разу не пнул, а надо бы.
… Гора взглянул на часы. Прошло уже больше часа, а Федора все не было. Он вспомнил, как, спускаясь по водосточке, поднял голову и увидел сосредоточенное лицо Федора. Тот внимательно следил за действиями напарника, даже рот открыв, от волнения. Мы эволюционно не приспособлены к осознанию финала в реальном времени, поэтому Гора еще не знал, что это был последний взгляд на живого подельника. В биологии нет датчика завершения, который бы предвещал, что цикл общения закончен навсегда. Психика блокирует осознание фатальности, чтобы уберечь нас от невыносимого стресса. Если бы мы в каждую секунду прощания допускали мысль о смерти или вечной разлуке, мы бы не смогли нормально функционировать. Как говорил философ Сенека, мы больше времени тратим на ожидание жизни, чем на саму жизнь, поэтому финал всегда застает нас врасплох.


 В жизни человека, о котором пойдет рассказ, происходит столкновение железной воли, огромных денег и мистического чутья на талант и удачу, ведь дословный перевод фамилии означает –Железный стержень. Можно начать эту книгу кинематографично, через контраст:
…В 90 годы многотысячные «Лужники» ревели в едином порыве под аккорды группы «Кино». «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве!...» За кулисами стоял человек в безупречном костюме, чьи глаза видели не только свет софитов, но и холодные стены камер, за которыми он провел в общей сложности 17 лет. Этот человек знал цену реву трибун и тишине, закрытой зоны- все это стоило целой жизни вопреки системе. Есть способ сделать основным интригующее начало книги:
…До него были директора и администраторы, после него появились продюсеры. Он был первым, кто понял, что музыка- это не только искусство, но еще технология и власть. Его рука лежала на пульсе эпохи, даже когда эпоха пыталась стереть его в лагерную пыль. А можно попробовать символическое начало через фамилию, ее этимология, как основу характера:
…Говорят, фамилия определяет судьбу. Мы уже ознакомлены с переводом фамилии главного героя книги. Этот стержень не смогли согнуть ни советские лагеря, ни бандитские девяностые. Он вошел в историю как человек, способный «раскрутить даже медведя», но на самом деле он научился превращать сырую энергию хаоса в чистое золото шоу- бизнеса.

1
    За окном кабинета начальника тюрьмы серый плац и вышки, в кабинете – запах мокрой тряпки, дешевого табака и того, что носит громкое и умиротворяющее название  чай, собственно к прекрасному напитку в настоящем его существовании, не имеющее никакого отношения. На стене портрет генсека, внизу тяжелый сейф, который не мог взять даже самый изощренный шнифер. За большим столом расположился человек плотного телосложения, неунывающий оптимизм которого достоин лучшего применения. Единственным недостатком этого человека- начальника колонии Дубравлаг Ивана Ивановича Межреберного- являлось полное отсутствие волос на голове. Зато компенсацией за это было то, чем он гордился и всячески выставлял напоказ – это его гардероб- китель, галифе, сапоги, ну, а самое главное- струнно – симфоническое его содержание, вернее, скрипуче- кожаное: ремень, портупея и прочие штучки. Иван  Иваныч не сидел, а скрипел всем своим существованием, не ходил, а исполнял партию «опять скрипит потертое седло»…
- Осужденный такой-то по статье такой- то явился.
- О, добре, добре! – Оживился Иван Иваныч. – Проходи, присаживайся… Курить хочешь? – Продолжал скрипеть портупеей полковник.
- Спасибо, гражданин начальник, бросил. – Гора присел на стул.
- Это добре! Здоровье, оно, понимаешь, важнее всего! Здоровье- это здоровье! Вот. – Полковник перевел увлажнившийся взгляд в угол кабинета, где сидел, не подавая признаков жизни его помощник прапорщик Керосинов, тупо уставившись в окно.
Надо сказать, что ораторское искусство было слабостью Ивана Иваныча, он просто млел, если слышал, что человек мог говорить свободно, долго и аргументировано. На зоне за это его прозвали Цицей- сокращенное от Цицерон. Полковник садился на своего прихрамывающего ораторского конька и с удовольствием изводил осужденных, вынужденных слушать его часами. Лавры Цицерона не давали ему покоя, хотя багаж знаний и словарный запас, соответственно, сильно тормозили его восхождение на Олимп ораторского искусства и отставали от желания покрасоваться.
- Здоровье, оно, понимаешь, очень важно, понимаешь…
- Понимаю, гражданин начальник.
- Вот… - Начальник взял дело осужденного, перелистнул несколько страниц. – Так ты нам поведай, пожалуйста, ведь не все у тебя изъяли при обыске? Ты же, понимаешь, не дурачок?
- Все. Как есть все, гражданин начальник!
- Что ж ты не догадался по разным местам рассовать награбленное нечестным путем? У любовницы в матрасе, например, понимаешь, у бабки в печи в деревне, на огороде? Че, мне тебя учить что ли?
- Жадность фраера сгубила, гражданин полковник! Спрятал все в одном месте и трясся, как скупой рыцарь, чах , как говорится над златом. Да и нет у меня никакой бабки...
- Чах, значит… - Взгляд полковника мгновенно высох и потемнел. – Ацетонов!
Человек в углу кабинета выпрямился, как по команде «Смирно»:
- Керосинов я, товарищ полковник.
- Ну, ладно. Ты, это - посиди пока, охраняй осужденного. Я скоро.
Начальник вышел, Керосинов подошел неслышной походкой к полке на стене и взял с нее алюминиевую кружку. Потом посмотрел, улыбаясь, на осужденного. Кружка в его огромной ладони издала стон, словно ее положили под гидравлический пресс и сплющилась. Гора не успел дать оценку этому физическому действию, как следующее заставило его мозг отключиться.


…- Очнулся? – Сосед- арестант, в больничке редко лежат по одному, если это крытка, склонился над Горой. – Водички дать?
Гора ощупал себя, попробовал открыть рот, продолжая молчать, оценивая ситуацию.
- Здоров, бродяга! Три дня плавал в отключке. Ловко тебя обработали, помнишь кто?
- Не очень… Помню, по кумполу прилетело чем- то тяжелым…
- Понял. Лежи. Тут лепила красный мусорам все сливает, но за хороший грев и промолчать сможет. И определить на теплое место после больнички.
- Понятно.
Взгляд Горы, ослабленный полным заплывом правого глаза, на котором была огромная гематома разных цветов, остановился на засиженной мухами грязной лампочке под потолком в проволочной сетке. Если вижу свет, хотя бы одним глазом, значит, не так плохи мои дела, подумалось сразу. Позже вспомнилось о деньгах на воле – единственном билете в новую, будущую жизнь. Гора приходит в себя не от звуков, а от вибрации. Где- то далеко за стеной бьют молотком по трубам – это зеки связь «простукивают». Каждое «дзынь» отдается в черепе вспышкой белого шума. Он пытается пошевелить языком, но тот присох к небу и кажется огромным, шершавым камнем. Во рту густой привкус ржавчины и дешевого антисептика. Гора перевел взгляд на соседа, который улыбался и спокойно чистил яйцо на кусок газеты. Человек с неброским, «стертым» лицом», скорее всего – кукушка, подсадное лицо, его задача войти в доверие к избитому, пока тот в шоке и слаб.
- Ну- ка, хлебни, только чутка, а то вывернет. – Сосед подошел с кружкой подслащенного кипятка. При виде кружки, голова загудела как колокол, Гора скривил лицо. – Не хочешь. Лады . Потом. Твое от тебя не убежит, но может и остыть- простыть… Зря ты уперся, вот я что скажу. Тюрьма слухами полнится, говорят, что денег у тебя не мерено, мол, валютчик ты знатный!  Вчера начальник режима заходил, все тебя рассматривал. Говорят, если «рыжье» и «зелень» не отдашь - из санчасти сразу в БУР. Там до конца срока не дотягивают.
Гора понимал, если его не добили сразу, значит, надеются на его тайники. Главное сейчас – тянуть время и изображать провал в памяти:
- Ничего больше не помню, голова, как чемодан пустой. Кто бил не помню, где был – забыл…
Запах мази Вишневского, застарелого пота и снова этот знакомый запах мокрой тряпки для пола, Гора поморщился. Окно заварено «ресничками», сквозь которые свет падает полосками, похожими на решетку.
- Твое дело, в несознанку играть, а дальше, как повезет- на чистоделов попадешь или кума?
…Дверь камеры-палаты лязгает, и «наседка»- сосед по камере, который только что пытался поить избитого водой, мгновенно вскакивает и «исчезает» в коридоре. В камеру заходит кум – подтянутый майор в хорошо отглаженной форме, от него пахнет дорогим табаком и одеколоном «Шипр», что в смраде больнички действует на рецепторы как удар током. Он не садится на табурет. Он садится прямо на край шконки героя, нарушая его личное пространство. Кум, поправляя одеяло:
-  Ну что же ты, друг хороший, волынку затеял... Посмотри на себя. Интеллигентный человек, фарцовщик, элита... А лежишь тут, на обоссанном матрасе, весь синий. Те, кто тебя отделал — люди темные, им что валюта, что фантики. А я – другое дело. Я спасти тебя хочу.
  За стеной кто-то долго и натужно кашляет, а на посту надзиратель громко включает радио с советским маршем, чтобы заглушить звуки допроса. Гора почувствовал, как прогибается сетка кровати под тяжестью кума. Кум достал из кармана красное яблоко, сверкнувшее в камере рубиновым драгоценным камнем. Потом раскрыл маленький складной ножичек и принялся чистить фрукт. Глядя на ровную кожуру, выходящую из – под ножа, Гора сглотнул слюну: «Словно на полотнах Караваджо»- почему- то пришло в голову.
- Давай по-честному. Деньги твои в доход государства всё равно не пойдут. Мы же взрослые люди. Укажешь адрес - я тебя завтра же переведу в нормальную спецбольницу, с чистыми простынями и медсестрами. Оформим как сотрудничество, скостим срок. А если нет... ну, тот доктор, что тебя "лечил", завтра снова заступит на смену. И на этот раз он может случайно не рассчитать свои силы. Наглухо. Понимаешь меня?
- Гражданин начальник... голова гудит, буквы в слова не складываются. Мне бы поспать часов пять без гостей. Может, к утру что и всплывет в памяти... если выживу.
- Яблочко не хочешь?
- Да, жевать нечем, гражданин начальник.
- Ну- ну. Полежи, подумай. Может, до утра и дотянешь.
Кум, бросив яблоко в грязную урну, быстро вышел из камеры.



Гора осторожно повернулся на бок, стараясь не тревожить сломанные ребра, которые отзывались на каждый вдох тупой, выматывающей болью. Кум думал, что оставил его ни с чем, выбросив яблоко и надежду на пощаду в мусорное ведро. Но Кум ошибался.
Он закрыл глаза, и грязная побелка потолка растворилась в мягком сумраке московской зимы. Теперь он был не в «крытке», не в больничной палате, пропахшей бедой и дегтярным мылом. Он стоял там, где снег точил время, и чувствовал пронзительную зелень её взгляда.

Под снега звук- изысканный каприз,
Зимой в нем пропадает каждый
Я по тебе спускаю пальцы вниз
И в насыщенье ощущаю жажду.

На плечи руки падают твои,
Глаза закрыты в ожиданье счастья
В мгновенья эти знаешь о любви,
Хотя вокруг обычное ненастье.

Мне помогает жаркий трепет фраз
И искренность порывов откровенья,
И в такт друг другу падают сердца,
Смеясь над властью притяженья.

Целуя ,губ внимаю полноту,
Как осени последний вдох крылатый.
Губам не зря вменяет красоту
Художник звездный на искус богатый.

Какое счастье рук твоих тепло
И глаз пронзительная зелень,
А снег все точит времени стекло
Из будущего, высекая время.

Похоже, оба пропадем в снегу,
А впереди февральские морозы.
Я только целовать тебя смогу,
Вкушая счастье, где в подарок - слезы…
«Забыв навек законы притяженья...» — прошептал он про себя исправленную строчку, и она встала в паз его памяти идеально, как ключ в замок дорогого швейцарского сейфа.
Это было его главное золото. Его неразменная валюта. Кум мог вытрясти из него адреса тайников, забрать джинсы, пластинки и саму жизнь, но этот февральский мороз и жаркий трепет фраз принадлежали только ему. Он засыпал с едва заметной улыбкой на разбитых губах, зная: пока стих звучит внутри, он не просто арестант номер такой-то. Он - человек, который всё еще умеет летать.

2
  Через два дня снова явился кум.
- О, я смотрю, а ты уже на поправку идешь, глаз вон открылся, почти… Ты что по ночам бормочешь, стихи пишешь что ли? – В этот раз кум присел на табурет. – Не занимайся ерундой, я тебе советую. Стихи – это эфемерный уход от действительности, а жить надо сытым и довольным своей жизнью, которая коротка, как сон, вздох, взмах ресниц…
- Ну, вот, гражданин начальник, и вы стихами заговорили.
- И не думал. Я вот сижу тут уже столько времени, а результата- пшик.
- Есть у меня одно место. Я вам дам номер телефона, вас найдет мой человек, детали обсудите с ним.
- Ну, вот это уже разговор. Смотри только не вздумай со мной шутки шутить. – майор изменился в лице. – Не дай бог эти ваши еврейские штучки! Ты понял меня?
- Понял, гражданин начальник! – Гора даже привстал с койки.
- Смотри! – Кум полез в карман. – Яблочко хочешь?
- Жевать нечем, гражданин начальник.
- Ну- ну. – Не вынимая руки из кармана, оперативник удалился.
   В воскресный день ровно в 12.00 кум подошел к памятнику баснописцу Крылову, у которого было как всегда людно. Осень входила в свои права, уже появились первые желтые листья на асфальте, но дождь как будто забыл о своей осенней повинности. Люди наслаждались последними летними подарками от природы. Кум не сразу обратил внимание на сухопарого старичка, пристроившегося на самый краешек скамейки – остальную часть занимала веселая молодежь. Старичок в берете, очках сидел спиной к молодежи и легонько помахивал палочкой в такт какой- то одному ему звучащей мелодии. Заприметив кума с газетой в руках, старичок достал из кожаного портфеля сверток с бутербродами.
- Молодые люди, я бы на вашем месте погулял, побегал, чем сидеть на скамеечки, как пожилые. – Голосом, в котором преобладал метал  майор обратился к молодежи. Сегодня он был в шевиотовом пальто серого цвета, но военную выправку не могла скрыть даже прилично сидящая гражданская одежда. Молодежь со скамьи словно ветром сдуло.
- Угощайтесь. – Предложил старичок, поворачиваясь к собеседнику. – Абрам Маркович.
- Что это у вас? – Кум  проигнорировал ответный жест для знакомства, разглядывая бутерброды с колбасой на газете.
- Обычные бутерброды с колбасой. Извините, икры еще не завозили с утра. – Абрам Маркович выглядел слегка обиженным.
 Кум сел на скамейку так плотно и по- хозяйски, что даже сбил с хлеба пару кружочков докторской:
- Вы от Горы?
— Мы все от Бога, молодой человек, — Абрам Маркович аккуратно поправил очки. — Но в данном конкретном случае — да, я представляю интересы одного незаслуженно обиженного поэта.
— Поэт ваш мне адрес должен. Коротко и ясно. Без метафор, — Кум, закуривая, нервно оглянулся.
— Метафоры — это хлеб души, — вздохнул старик. — Но для вас Гора просил передать прозу. Сберегательная книжка на предъявителя. Она лежит в ячейке камеры хранения на Киевском вокзале. Но ключ... ключ, понимаете, разрезан пополам.
— Это что за еврейские фокусы?! — зашипел Кум, в точности повторяя свою лагерную угрозу.
— Это страховка, — кротко ответил Марк Абрамович. — Вторую половину вы получите в день, когда Юрий Шмильевич пересечет контрольно-следовую полосу Дубравлага с чистой совестью и справкой об освобождении.
Кум брезгливо смахнул со штанины крошку хлеба и уставился на половинку ключа, которую Абрам Маркович вертел в костлявых пальцах.
— И сколько там? — буркнул майор. — В этой вашей ячейке? А то, может, там облигации тридцать седьмого года или подшивка журнала «Огонек»?
Абрам Маркович печально улыбнулся, глядя на баснописца Крылова:
— Молодой человек, вы когда-нибудь видели три новеньких «Волги» ГАЗ-24, стоящих в ряд? С оленями на капотах и запахом конвейерной смазки?
Кум поперхнулся дымом. «Двадцать четвертая» была пределом мечтаний, божеством в хроме и железе.
— Так вот, — продолжил старик, — в этой ячейке лежит сумма, на которую можно купить три таких автомобиля. И еще останется на приличный домик в пригороде Риги, где по утрам пахнет соснами, а не гудроном. Но только при наличии целого ключа. Без второй половины — это просто макулатура в железном ящике.

   Кум летел на Киевский вокзал со скоростью ветра. Он забыл про поручения жены, вообще о всех своих делах. В его голове крутились фразы «три новеньких «Волги» и домик в пригороде Риги». Причем они повторялись многократно, ему казалось, что он сходит от счастья с ума. Перед ячейкой № 88 эйфория стала немного спадать. Запах дешевых пирожков, и вокзальная сутолока вернула майора на землю. Ключ входил в замочную скважину и прекрасно выходил, не выполняя своей главной задачи без второй половины. Майор плюнул с досады.
- Прекратите немедленно! – Милиционер возник как из- под земли. – Для этого существуют плевательные урны, гражданин!
- Извини, браток. – Майор достал удостоверение.
На что милиционер коротко козырнул и удалился.


3



   …Гора зажег свет. Высокая, светловолосая девушка заглянула из узкой прихожей в комнату:
- Уютненько.
- Это не моя квартира. Снимаю. Моя пока еще только в перспективе, хотя уже поражает воображение своими размерами и убранством. – Парень помог девушке снять плащ. – Проходи, чувствуй себя как дома.
- Какие красивые журналы, можно? – Девушка нагнулась над журнальным столиком у дивана, рядом с которым был торшер, чуть поодаль сервировочный столик на колесиках с различными бутербродами и бутылкой «Мартини». – Я пить не буду, в кафешке ты итак всех накачал шампанским. – Девушка внимательно изучала журнал, закинув ногу на ногу.
- Всех, но не тебя. – Гора сел рядом и принялся рассматривать девушку буквально с ног до головы.
- Слушай. Я так не могу! Я же не экспонат музейный! – Девушка нахмурила красивые бровки. – Поставь музыку что ли?
- Какие красивые глаза у тебя!
- Мамины!
- Зеленые!
- Приглядись внимательней!
- Изумрудно- зеленые!
- Внимательней, прошу тебя!
- Темно- зеленые!
- Даю последнюю попытку! – Девушка, улыбаясь и откладывая глянцевый журнал, придвинулась к парню вплотную.
- Изумрудно- ореховые! – Прошептал Гора, целуя девушку в губы.
- Вовсе нет… - Блондинка обняла парня обеими руками, прижимаясь к нему всем телом с какой- то неведомой ему пока страстью, в которой было все: и острое влечение, и желание спрятаться в его объятиях, а еще попытка разгадать что- то непознанное в незнакомце.
- Я так сразу не могу.- Девушка отстранилась от Горы, но на лице у нее была улыбка, а не чувство недовольства. – И почему ты не называешь меня по имени?
- Стесняюсь.
- В каком смысле? – Девушка еще больше отодвинулась от него на самый край дивана. – По- твоему, имя Летиция – повод для стеснения?
- Я такого никогда раньше не слышал.
- Родители мои все время по посольствам мотаются, а я с бабушкой здесь, но родилась во Франции- отсюда и имя. Бабушка зовет меня просто Леля.
- Иди ко мне, Лелечка…
- Давай, поедим чего- нибудь? Я бы выпила немного…
Гора придвинул столик и разлил Мартини.
- Оставайся у меня.
- А как же бабушка? Она же с ума сойдет!
- А у вас телефон есть?
- Конечно.
- Так, давай позвоним ей и скажем, что ты у подружки заночуешь.
- Она будет недовольна, потом неделю ворчать будет…
- Значит, звоним?
Девушка засмеялась:
- Ну, что с тобой сделаешь, ты такой…
- Какой? – Гора вновь поцеловал ее в губы, пахнущие цветами и Мартини.
- Настойчивый очень…
Она закрыла глаза, чувствуя, что блузка уже слетает с нее. Не понятно каким образом, но через пару мгновений она лежала на разложенном диване в одних трусиках и лифчике.
- Ты просто сама решительность, помноженная на невероятное нахальство!
- Ты думаешь?
Гора расстегнул импортный лифчик и принялся покрывать поцелуями девичью грудь, находившуюся в самом соку,  в пору пика своего созревания. Она была настолько хороша, что ее не хотелось выпускать из рук. Конической формы, тугая, плотная, с сосками, глядящими в разные стороны, просто потрясающая воображение – она манила к себе и завораживала, не давая отвлечься на что- то еще.
…- Почему ты выбрал именно меня? Там было много красивых девочек. – Летиция всматривалась в его лицо, словно, пытаясь угадать ответ.
- Это не я тебя выбрал, а сама судьба. Мне так кажется, по крайне мере.
- Странный ты какой-то, не такой как все, внимательный, слушать собеседника умеешь…
- Странный, но внимательный!-  Засмеялся Гора.
Летиция тоже принялась смеяться, при чем так заразительно, что у них обоих на глазах выступили слезы.
- Ну, ты даешь! – Гора вытирал глаза. – У тебя маленькие искорки из глаз вылетали во время смеха, я это отчетливо наблюдал!
- Я думала, что мы никогда не остановимся, смеялись, как два дурачка.
- Как двое влюбленных.
- Такими словами, я думаю, бросаться не стоит. – Девушка встала. – Я скоро. -
Гора проследил за ней, она нисколько не смущалась своей наготы, видимо, понимая, что такую красоту не стоит скрывать от достойного ее ценителя.
- И все- таки, почему ты выбрал меня? – Девушка вернулась еще более привлекательной и уверенной в себе.
- Мужчина выбирает ту, с кем чувствует себя настоящим, я ищу тихую гавань, в которой можно оставаться самим собой, не притворяясь и подстраиваясь под кого- то.
Девушка внимательно слушала его, не отрывая взгляда.
- Если женщина дает мужчине ощущение силы, значимости и спокойствия, он подсознательно выделяет её среди других. Это происходит как- то само по себе, спонтанно, какой- то тумблер во мне щелкнул, цепь замкнулась, и я понял, что все- я пропал! – Гора улыбнулся.
- Какой ты…
- Какой?
- Умеешь зубы заговаривать, я прямо поверила сначала, как дура.
-  Подсознательно мужчины реагируют на симметрию лица и определенные пропорции тела, например, соотношение талии к бедрам , что на эволюционном уровне считывается как признак здоровья и хорошей генетики.
- Ты и здесь силен! С тобой не соскучишься! Ты кто по образованию?
- Экономист. Ты не бойся меня. Я сам не знаю, что на меня нашло, наговорил тебе всякого, напугал. Тебе наверняка еще пожить хочется, с девчонками покуралесить, а тут я со своей судьбой.- Он обнял ее и прижал к себе. – Ты вкусно пахнешь.
- Чем ? – Она смотрела на него снизу вверх.
- Цветами.
- Так. Ты еще и стихи, наверное, пишешь. Почитай.
- Они плохие.
- Ну, пожалуйста!

 У всех по – разному бывает ,
Бывает , кто – то долго ждет ,
Словно последнего трамвая :
Когда рутины треснет лед
И вдохновение польется ,
Как водопад с высоких гор …
Бывает , тотчас словно солнце
Отмерив вечности  простор ,
Как по щелчку , по мановенью ,
По зову искренней души
Нисходит сверху вдохновенье ,
И ты принять его спешишь .
Настроив и свое дыханья
И сердца  учащенный стук ,
Как за пределами сознанья
Творишь себя , судьбу свою .

Осязаемость безмолвия вошла в комнату и стала частью физического пространства. Слова, прозвучавшие после затянувшейся паузы могут стать лишними или наоборот самыми главными.
- Это хорошие стихи. Над ними надо хорошенько подумать. – Девушка провела пальцами по его лицу. – Какой ты славный.
- И странный одновременно.
- Не придирайся к словам, пожалуйста. Я сама не думала, что говорила… Я останусь с тобой и буду жить столько, сколько скажешь, пока не прогонишь.
- Ну, что ты, бог с тобой! Как  можно прогнать такое хрупкое создание!


4 

    В библиотеке зоны было тихо и спокойно, отличало от обычной эту библиотеку только то, что книг в ней было намного меньше, а посетители все как один приходили бритые наголо и в одинаковой одежде. Засиженные мухами лампочки в сетках, портреты и цитаты Ленина по стенам, «партия нас к коммунизму ведет!..» Сколько лет Моисей водил евреев по пустыне? Этот срок в 40 лет был необходим для смены поколений, чтобы в Землю Обетованную вошли люди, рожденные свободными, а не выросшие в египетском рабстве. Аналогия прослеживается, но говорить о ней лучше шепотом или вообще про себя.
- Привет, бедолага, как она ничего? – Обратился к Горе, вошедший детина лет 50. - Ты, это, подбери мне что- нибудь поинтереснее, с картинками, а то скучно нонче у нас стало, события все мимо проходят, а нас не касаются даже?
- Может, Монте- Кристо, Вампил?
- Давай. Слыхать слышал, но не читал еще пока.- Авторитет Вампил чалился не первый год на зоне, но в последнее время стал замечать, что упускает нить «правления» из рук, то апельсин в свою сторону потянет, то кум, все как-то не по - людски, не правильно.
- Сейчас один экземпляр на руках, а второй взял гражданин прапорщик, он здесь читает.- Гора показал за стеллажи.
-Это кто? – Вампил не поленился, прогулялся за стеллажи, откуда тут же раздался его громкий, ободряющий голос. – Гражданин прапорщик, сколько лет, сколько зим! А мне сорока на хвосте приносила, что вы вроде, как не все буквы в глаза узнаете? Или брешут?
Керосинов бросил книжку на стойку:
- Дрянь какая- то! Дураки эти французы и парафинщики! – Обиженный прапорщик вышел из библиотеки.
- Вот дурень! И давно он тут сидит?
- Да часа два уже точно.
- Я знаешь, что думаю? – Вампил поманил Гору пальцем. – Тут больше нет никого?
- Нет.
- Ты скажи только, а мы на этого дурня бревнышко случайно уроним или ток электрический к кровати подведем егоной!- Вампил заржал, как конь, обнажив золотые коронки и синие десна. – Потому, как за дела свои неправедные отвечать надо каждому!
- Я как- нибудь сам, Вампил, мне с ним надо с глазу на глаз, в другой обстановке…
- Так ты что, думаешь, что скоро выйдешь? У тебя 10 лет, как с куста, а ты чалишься еще всего- ничего! Это, что кум тебе напел что ли? А ты поверил! Да это же фуфел штопаный!
Ты меня слушай, а не этих красноперых, они соврут не дорого возьмут!
- Я, Вампил, внимательно слушаю.
- Другой компот, понимаешь. Ты лучше нам эту бодягу про валюту слей, а мы уж приложим силы, выдавим тебя на волю быстрей, чем прыщ на носу.
- Да, я контакт пока не наладил с волей конкретно.
- Ты нам маляву кинь или телефон, а мы уж наладим все, как в банке. Смотри только, Вампил ведь не к каждому в гости ходит, чаще к нему по частям приносят болезных. – Мартышка!
Из – за дверей библиотеки выскочил высокий худой мужчина неопределенного возраста и встал перед авторитетом, как гончий пес в ожидании команды.
- Забери книжку у библиотекаря.
- Расписаться бы надо еще, Вампил.
- Мартышка распишется.
- Вот вы думаете, придурками устроились, зашхерились по баням, клубам, библиотекам и трава не расти, а Вампил за вас всех ответ держи. Тюрьма большая, а я один, так, что покумекай пока, помаракуй маленько, в среду в клуб приходи конкретно перетрем.
«Так, еще один желающий положить лапу на билет к воле!» - подумал Гора. Вот уже неделя, как он вышел из больнички и работает библиотекарем, кто только не наведывался к нему после этого, озаренный жаждой знаний и нового: хозяин два раза был, Цицерона все требовал, пришлось Плутарха ему подсунуть с Сенекой, Керосиныч так вообще прописался, видимо, задание отрабатывает. Надо связаться с Абрамом Марковичем, другими, проверить все ли на месте, а то обещания могут обернуться нарушенными обязательствами, которые приведут к более серьезным последствиям .
Уже есть неутешительные вести о перестройке в одном из старых дворов, где покоятся царские червонцы на двухметровой глубине, под одним из гаражей. Теперь вместо школы для умственно- отсталых и тихого дворика с качелями и гаражами – магазин «Дружба», похоронивший сокровища навсегда.
   … Дверь библиотеки распахнулась и грохнула о стену, с этажерок посыпалась пыль и книги- Мераб вошел в библиотеку вальяжно, по-хозяйски отодвинув ногой табурет. В отличие от Вампила, он не искал книг — он искал власти.
— Ну что, книгочей, — Мераб прищурился, разглядывая Гору. — Слышал, старый волк к тебе захаживал? Про Монте-Кристо терли? Не поздно ли ему в графы записываться, когда песок за кормой сыплется?
Гора, не поднимая глаз от формуляра, спокойно ответил:
— Вампил интересуется классикой. Это полезно для расширения кругозора, Мераб.
— Ты мне зубы не заговаривай, — Мераб оперся руками о стойку. — Я знаю, он про мои дела выспрашивал. Про волю, про связи. Что ты ему слил?
Гора наконец поднял взгляд. В его глазах не было страха, только странное сочувствие, которое задело Мераба сильнее, чем грубость.
— Мне кажется, ты не того боишься, — вполголоса произнес Гора. — Вампилу не твои связи нужны. Он понял, что «Дружбы» больше нет.
— Какой еще дружбы? — Апельсин нахмурился.
— Магазина «Дружба». Там, где раньше золото лежало, теперь бетонный фундамент. Вампил это знает. И знаешь, что он решил? Раз старые заначки накрылись, ему нужен новый «входной билет» для кума. Чтобы на УДО выскочить, пока здоровье позволяет.
Мераб замер. Потом начал ожесточенно растирать щетину на щеках:
- Вай- ме!
 Тема предательства и сделки с администрацией — самая болезненная на зоне.
— Ты на что намекаешь, библиотекарь?
— Я не намекаю. Я видел, как Керосинов сегодня из библиотеки вылетел после разговора с Вампилом. Весь красный, злой… или, наоборот, воодушевленный. Вампил ему что-то пообещал. И я боюсь, Мераб, что в этой сделке ты — разменная монета. Старый волк хочет сдать твой молодой «садик», чтобы самому выйти на чистый воздух. В среду в клубе он хочет тебя окончательно перед братвой подставить, мол, это ты с Керосиновым за спиной у общака шепчешься.
Мераб сжал кулаки так, что хрустнули суставы.
— Старая крыса… Решил меня «парафиновым» сделать?
— Тише, — Гора приложил палец к губам. — Я тебе этого не говорил. Я человек маленький, мне книги выдавать надо. Но если Керосинов в среду в клуб заявится «по сигналу» — значит, всё, капкан захлопнулся. Подумай об этом.
Мераб стряхнул с рук посыпавшиеся четки, сделанные тюремным мастером из хлебного мякиша.
- Приберись тут, а я пойду пока - дел много, понимаешь, зона большая, а Мераб один!
- Понимаю.

Керосинов ввалился в библиотеку под вечер, злой и взмыленный.
— Опять ты со своими книжками! — рявкнул он, хлопая ладонью по столу. — Голова кругом от этих французов, смотреть на буквы тошно! – Керосинов держался с достоинством, но в глаза не смотрел.
Гора спокойно отложил перо.
— Гражданин прапорщик, буквы — это ерунда. Тут дела поважнее намечаются. Вы зря на Вампила сегодня при Апельсине голос повысили.
— Это еще почему? — Керосинов насторожился, его маленькие глазки забегали.
— Вампил — старик, ему терять нечего. А вот Апельсин… он ведь молодой, дерзкий. Я краем уха слышал, как они после вашего ухода шептались. Апельсин уверен, что вы под него копаете по заданию кума. И знаете, что он придумал?
— Ну? — прапорщик даже подался вперед, обдав Гору запахом дешевого табака и нечистой полости рта.
— Он хочет в среду в клубе, когда вы на дежурство заступите, устроить провокацию. Нарочно спровоцировать драку, чтобы вас подставили под «халатность с тяжкими последствиями». Вас же первым под трибунал пустят, если на вашей смене авторитета порежут.
Керосинов побледнел.
— Да как они… да я их в БУР всех!
— В БУР — это поздно будет, — мягко перебил его Гора. — Вам нужно их на горячем взять. Прийти в клуб раньше времени, спрятаться за кулисами. Как только они начнут «тереть» за общак или нож достанут — вы тут как тут, с подмогой. И вам — благодарность в личное дело, и Апельсин с Вампилом на этап уедут. Только действуйте тихо, чтобы кум не узнал раньше времени, а то всю славу себе заберет и хозяину ничего пока докладывать не надо, пусть книжки читает.
- Во- во, Цыца недоделанная! – Керосинов осекся, видимо, осознав, что ляпнул лишнего, вытер пот со лба.
— Молодец, библиотекарь. Глазастый. Я их, голубчиков, в среду так приму — до Колымы икать будут!
   …Когда Кум вернулся из Москвы, сразу направился в библиотеку.
— Был я на вокзале. Ячейка на месте. Но учти, Юра... Если твоя половинка к моей не подойдет — я тебя лично в тот бетон закатаю, про который ты там свои вирши строчишь. Понял меня? Я предупреждал тебя про штучки- дрючки еврейские? Что за половинки от ключей, в пионерском лагере в Зарницу не наигрались?- Майор бросил перед Горой газету, в которую Абрам Маркович заворачивал докторскую колбасу.- Понюхай, волей пахнет! Но ты можешь так и остаться с этой газетой до конца дней своих в этом бараке!
 Гора, не отрываясь от каталожных карточек:
— Гражданин начальник, в нашем деле точность — это вежливость королей. А я, как вы заметили, человек крайне вежливый... Гражданин начальник, - Гора сделал паузу и взглянул куму в глаза - В среду в клубе будет сходка. Хотят делить общак и передавать маляву на волю через Керосина. Я рискую жизнью, сообщая это, но хочу искупить вину перед Родиной.
- Вот это хороший ход, Гора, отмечен будешь.
- Вы ни разу не были в Риге, гражданин начальник?
- Нет, а что? – Майор схватился за лицо, чувствуя, как оно дергается все сильней.
- Рига — это почти заграница: черепичные крыши, запах кофе и ликёра «Старый Таллин», уютные домики в Юрмале среди сосен, нарядные молодые девушки…
- Говорят… Говорят, холодные они , эти рижанки – в постели ?- Кум вдруг изменился в облике. Перед Горой стоял не хозяин тюрьмы, а мальчишка, который только что заглянул в замочную скважину на хорошую жизнь.

5

  Прапорщик Керосинов покосился одним глазом на погон, в котором зияла дыра вместо звездочки. Да, совсем недавно он был старшим – «страшным» прапорщиком, как его окрестили заключенные, перед ним разворачивалась перспектива стать офицером, а теперь вот- понижение из- за собственной халатности и недомыслия. Ну, ничего, они все еще узнают прапорщика Керосинова, почувствуют по чем фунт изюма! Керосинов пнул вязкую жижицу из растаявшего снега и комка пожухших, осенних листьев носком начищенного сапога и пожалел об этом. На стене бревенчатого клуба висела красивая афиша: "Дядя Ваня" пьеса А. П. Чехова, постановка П.А. Терпилова- Задунайского, лауреата конкурса в Якутске. Не понятно к чему на афише были нарисованы пенсне, котелок и вишни...:
- Вот и зима… Холстомеров! – Заорал прапорщик так, что с крыши клуба разлетелась каркая, словно ругаясь, стая ворон.
- Обдиралов я, гражданин прапорщик… старший…
- Какая разница! Почему грязно у входа в клуб?
- Сейчас все подчистим, будет блестеть, как задница вдовы перед свиданием!
- Разговоры! Ветошь - мне сапоги обмахнуть…
- Разрешите… - Ловкое движение руки и сапог заблестел как новый.
- Умеешь, работай пока…- Керосинов вошел в клуб.
На сцене шла репетиция: профессора Серебрякова представлял хлеборез Глоткин, зачем- то засунувший подушку себе под майку, его жену Елену Андреевну – молодая посудомойщица Люся из обслуживающего персонала, слабая на передок дурочка, рядом скучали на стульях с текстом в руках - Войницкий, Телегин и Астров.
 Керосинов присел у самого входа.
- Я попрошу, чтобы он не сразу мне юбку задирал, начальник!- Обратилась к режиссеру Терпилову- Задунайскому актриса. – Пусть поговорит трошки, а то я выхожу на сцену и трусами сверкаю, так нельзя, некрасиво для порядочной женщины
 Войницкий, Телегин и Астров попадали со стульев от хохота.
- Не верю! – Режиссер направил гневный взор в сторону развеселившихся актеров. – Вы наигрываете как лошади Пржевальского! Мембраной работайте, мембраной- оттуда идет натуральный физический смех!
Актеры, раскрасневшись, принялись работать мембранами.
- А вас, душечка, попрошу не приставать ко мне с глупыми репризами. От ваших форм вся зона с ума сходит…
- Скажете тоже, начальник.
Керосинов подозвал режиссера и что- то шепнув тому на ухо, прошел за кулисы.
- Когда же мой выход, начальник, я опять все слова похерил? -  Недоумевал Войницкий.
- Всему свое время. Всяк сверчок. Знай свой шесток! – Режиссер вновь посмотрел на посудомойку и ухмыльнулся.
   Неожиданно в клуб шумно вошел Вампил в сопровождении братвы.
- Ну ка, сбацайте нам что- нибудь из жизни утопающих,- Заржал Вампил.
Через пару минут в дверях появился Мераб с ребятами, без шапки и с новыми четками, которые он лихо крутил в руке:
- Люська! А ты почему до сих пор не голая? – Теперь ржали все и на сцене, и в зале. Одна Люся, крутя пальцем у виска, обиженно спряталась за кулисами.
- Так! Придурки, ну ка срыгнули все попырому отсюдова! Хоть одну рожу замечу, глаз на жопу натяну! – Вампил повернулся к братве.
  Когда за последним «актером» захлопнулась дверь, в зале воцарилась тишина, от которой у Керосинова за кулисами перехватило дыхание. Мераб не сел. Он встал у края сцены, глядя на Вампила сверху вниз, и его хлебные чётки застучали быстрее, выбивая дробь, похожую на пулеметную.
— Ну что, старый, — Мераб обвел зал взглядом, — сцена пустая. Зрителей нет. Давай играть главную роль. Рассказывай, как ты решил наш общий интерес «Дружбой» подменить.
Вампил медленно вытащил из кармана мятую папиросу, не спеша прикурил, выпустив струю горького дыма прямо в сторону Мераба.
— Ты, Мераб, четками махать научился, а рамсы путать не бросил. Какая «Дружба»? О чем ты шепчешь, как мышь под ветошью?
— О той самой, которая в Москве фундаментом залита! — Мераб резко шагнул вперед, чётки в его руке замерли. — Говорят, ты с кумом уже и план нарисовал, и долю мою отписал за билет на волю. Ты решил на моих костях в Юрмалу уехать, Вампил?
Вампил побледнел. Упоминание «билета на волю» и Юрмалы (секретной мечты Кума, которую Гора «продал» обоим) ударило его под дых. Он понял: его подставили. Но кто? Библиотекарь?
— Кто тебе это напел, щегол? — голос Вампила стал тихим и хриплым. — Тот, кто тебе это сказал, уже покойник. И ты рядом ляжешь, если пасть не закроешь.
— Посмотри на себя, — Мераб осклабился, обнажив белые зубы. — Ты уже песок, Вампил. Ты с Керосином по углам шушукаешься, книжки французские читаешь... А я здесь власть. И если золото ушло под бетон, значит, ты мне должен свою голову.
Мераб сделал знак своим ребятам. Те начали медленно обходить Вампила с флангов. В этот момент за кулисами Керосинов, обливаясь потом, понял: пора. Если они сейчас начнут резать друг друга, Кум его самого под трибунал пустит за то, что не предотвратил бойню. Или, наоборот, это его звездный час?
Вампил бросил окурок на гнилые доски пола и раздавил его носком сапога, словно ставя точку в чьей-то жизни.
— «Песок», говоришь? — старик медленно поднялся, и в его глазах блеснуло что-то такое, от чего даже у дерзкого Мераба на секунду сбился ритм четок. — Этот песок еще твои глаза засыплет, щенок. Ты думаешь, ты здесь власть? Ты здесь — наживка.
Мераб замахнулся четками, наматывая их на кулак как кастет, но закончить движение не успел.
— ВСЕМ СТОЯТЬ! РАБОТАЕТ ГРУППА КОНТРОЛЯ! — рявкнул голос Керосинова, усиленный акустикой пустого зала.
Из-за кулис, прямо из темноты, где только что «репетировали» Чехова, вылетели трое бойцов в камуфляже с короткими автоматами. Керосинов выскочил следом, размахивая табельным пистолетом. Его лицо багровело, а дыра на погоне, казалось, горела огнем.
— Лицом в пол, урки! — визжал прапорщик. — Мераб, четки брось, сука, пристрелю! Вампил, руки за голову!
Мераб замер, его глаза метались от стволов автоматов к перекошенному лицу Керосинова.
— Ты что, начальник, берега попутал? — выплюнул он сквозь зубы. — Мы просто пьесу обсуждали…
— Я вам сейчас такую пьесу устрою! Колыма плакать будет! — Керосинов чувствовал, как власть возвращается к нему. — У нас сигнал: подготовка к вооруженному побегу и нападению на караул. Валютные махинации, связь с волей! Всех под расстрельную статью подведу!
Вампил спокойно посмотрел на Керосинова, затем на Мераба, и вдруг хрипло расхохотался:
— Ну что, Мераб? Видишь теперь, чья это «Юрмала»? Нас обоих в одну корзину упаковали. Библиотекарь… — Вампил покачал головой. — Красиво сдал, чисто. Как по нотам.
В этот момент в дверях клуба, в ярком ореоле света, появилась высокая фигура Кума. Он был в новом кителе, на погонах золотом светила майорская звезда, по масштабам похожая на генеральскую. Он не бежал, не кричал. Он шел медленно, по-хозяйски, постукивая стеком по голенищу сапога. Его взгляд был устремлен куда-то поверх голов лежащих на полу авторитетов — туда, где за тысячи километров шумели балтийские сосны.
— Прапорщик, — негромко произнес Кум, — оформите их как полагается. Сопротивление при задержании. Попытка захвата заложников из числа театральной группы.
Мераб дернулся, но ствол автомата уперся ему в затылок.
— А как же «Дружба», начальник? — прошипел он.
Кум остановился рядом с ним и слегка наклонился:
— Дружба, Мераб, в наше время — понятие дорогое. Вам она оказалась не по карману.
Он развернулся и пошел к выходу, чеканя шаг по гнилым половицам. У самых дверей Кум остановился и обернулся к Керосинову, который всё еще целился в пространство, тяжело дыша от собственного величия.
— Прапорщик! — окликнул его Кум.
— Я, товарищ майор! — Керосинов вытянулся во фрунт, едва не выронив пистолет.
— Дырку на погоне заштопайте. Рига — город приличный, там за такое в полицию забирают.
Кум вышел, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь клуба.
В зале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим звуком: Мераб, лежа лицом в пыли, продолжал механически перебирать свои хлебные четки. Зерно терлось о зерно с сухим, безжизненным шорохом — так звучит время, когда оно окончательно уходит в песок.
А за кулисами, в темноте, Люся-посудомойка пригладила юбку и громко вздохнула. Спектакль окончен, но «Дядя Ваня» так и не узнал, что его выход «похерили».

6


   В кабинете у начальника тюрьмы ничего не изменилось- чехлавка за семь лет претерпела ремонт, но цвета, запах оставались старыми, видимо, сам чехол не желал с этим расставаться. Иван Иваныч все также скрипел портупеей и сапогами, исполняя ему одному понятную сюиту о борьбе за свое существование в сложном мире.
- Ты вот, что, майор, я представление на тебя отослал уже, можешь дырочку сверлить, товарищ подполковник.
- Благодарю, товарищ полковник. – Кум встал.
- Сиди- сиди! Ты у нас такую операцию провернул, всех спас, понимаешь и мою задницу в первую очередь. Ты же знаешь, мне на пенсию скоро, а кого кроме тебя я могу на свое место порекомендовать?
- Так найдется, товарищ полковник, какой- нибудь московский, чтобы отсидеться или папенькин сынок!
- Нет. Есть у меня наверху человечек,- Полковник поднял вверх глаза, при чем портупея при этом прекратила свой скрип. – Это вопрос решенный. Ты там на очень хорошем счету… Но я о другом… Ты чаю хочешь?
- С превеликим удовольствием, товарищ полковник.
- Ацетонов!
- Керосинов я, товарищ полковник. – Заговорщически улыбаясь, вытянулся во фрунт верзила.
- Да, я помню, помню я все прекрасно! Просто был у меня денщик в свое время- Ацетонов, представляешь, майор, не денщик – песня! Я только подумаю о чем- то, он уже несет!
- Непостижимо просто!
- Были времена, майор, были, а сейчас… Кстати, что посоветуешь насчет этого милого человечка? – Хозяин кивнул на Керосинова, стоящего на полусогнутых?
- Может, расстрелять его, товарищ полковник?
В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как на стене тикают старые ходики, а в руках у Керосинова дрожит поднос с чаем.
Прапорщика прошиб пот, он почувствовал, что земля уходит из - под ног. Подпорка его мира рухнула: он-то думал, что все поменялось – офицер Керосинов, спасший зону от бунта, уже висит на Доске Почета, а все обернулось  всего лишь предметом для остроты майора.
Полковник на мгновение замер, внимательно посмотрев на Кума, потом на Керосинова, а потом оглушительно захохотал, хлопая ладонью по столу и  громко ,скрипя портупеей:
— Ой, уморил! Ну, майор, ну, юморист! Расстрелять... Это ты сильно загнул! Хотя, знаешь, идея богатая, экономит казенный чай.
Хозяин повернулся к Керосинову, который стоял бледный, как библиотечная бумага:
— Слышал, Ацетонов? Майор тебя помиловал. Иди, отдыхай пока, а то весь чай уже разлил, да смотри, чтоб у меня палец на курке от скуки не зачесался.
Прапорщик расставил стаканы с чаем и спотыкаясь, удалился.
— Товарищ полковник, человек он старательный, сапоги блестят... Но нервный. В клубе так палил, что едва своих не зацепил. Таких на пенсию рано, а в «командировку» — в самый раз. Есть у нас дальняя точка на лесоповале, где волки срать боятся. Пусть там дисциплину поднимает. Глядишь, к весне и сам в Ацетонова превратится.
- Ну, добре, добре. Знаешь, майор, плевать я хотел на этого Ацетонова. Мне скоро в Москву на совещание, в самых, понимаешь высоких кругах. Я и доклад подготовил так коротенько минут на 40 – 50. Как думаешь, не маловато?
- В самый раз.
-Ну, добре. А дело то у меня вот какое, щепетильное. – Хозяин встал и направился к двери, при чем портупея и сапоги подозрительно молчали при этом. Полковник резко распахнул дверь, которая угодила прямо в темечко Керосинову, согнувшемуся у замочной скважины. – Ой, а не зашиб ли я вас, случайно, товарищ бывший старший прапорщик?
- Звездочку ищу вот от погона…- Керосинов сидел на полу и считал полковников перед глазами.
- Вот, как с такими людьми работать, майор, ума не приложу? Пшел вон, чтоб я тебя сегодня не видел! – Это уже Керосинову.
- Ну так вот. О чем я говорил?
- Про доклад.
- Да, почитать?
- Можно… Еще какое- то щепетильное дело вы упоминали, товарищ полковник.
- Вот! Дело такое. Только –Хозяин поднес палец к губам- Чтоб никто, ни одна сволочь об этом не узнала.
- Могила.
- Есть у меня дружок армейский в Москве, давно к себе зовет. Перебирайся, мол, Иваныч, вместе клубнику сажать- продавать будем. Мы с женой прикинули кое- что к носу, сам понимаешь, даже если все продадим, никак не хватает на переезд.
Да, вот так вот.- Полковник выдвинул ящик стола и достал оттуда толстую папку. – Знаешь, что в этой увесистой папочке, майор?
- Никак нет, товарищ полковник.
- Там ты, все твои похождения, фото, особенно в Киевском вокзале очень добре ты выглядишь, прямо киноартист с обложки.
Кум побледнел.
…В библиотеке пахло старой бумагой и тем особенным, стерильным покоем, который бывает только после большой бури. Гора сидел у окна, глядя, как серые сумерки медленно затягивают зону. Он ждал шагов.
Шаги раздались. Но это были не тяжелые сапоги Керосинова и не осторожная походка Мераба. Дверь открылась с мягким, почти вежливым щелчком.
Вошел Кум. Он не кричал, не угрожал. Он просто присел на край стола, отодвинув в сторону стопку формуляров. На его лице всё еще блуждала та бледность, которую он вынес из кабинета Полковника, но взгляд уже стал колючим и расчетливым.

— Ну что, философ, — негромко произнес Кум, — спектакль в клубе прошел с аншлагом. Мераб и Вампил пакуют вещи для долгого путешествия. А Керосинов… Керосинов теперь ищет звездочки в пыли. Ты выиграл, Гора.
Гора не спешил радоваться. Он видел, что стек в руках Кума подрагивает.
— Вы пришли вернуть «Монте-Кристо», гражданин майор?
— Я пришел сказать тебе, что Рига откладывается, — Кум посмотрел Горе прямо в зрачки. — Оказывается, Хозяин тоже любит путешествовать. Но он предпочитает Москву и клубнику. А клубника, Гора, требует очень много удобрений. Золотых удобрений.
Гора почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Свобода, которая еще час назад казалась осязаемой, как край облака за окном, вдруг отодвинулась за колючую проволоку, в туман.
— Значит, папка на Киевском вокзале была не только у меня в голове? — тихо спросил Гора.
— Полковник — старый лис, — Кум усмехнулся, и эта усмешка была похожа на шрам. — Он всё знал. Теперь мы с тобой в одной связке, книгочей. И если ты не найдешь способ накормить его клубникой досыта, мы оба останемся здесь до тех пор, пока мох на наших памятниках не зацветет. Свобода, Гора — это когда ты один. А когда нас трое — это уже групповой побег. С отягчающими.
Гора медленно поднялся, подошел к стеллажу и достал ту самую книгу, которую так и не дочитал Керосинов. Он бережно смахнул пыль с обложки и повернулся к Куму.
— Знаете, гражданин майор, в чем главная проблема клубники? — Гора произнес это так буднично, будто обсуждали прогноз погоды. — Ей всегда мало места. Особенно в Москве.
Кум нахмурился, его рука со стеком замерла.
— К чему ты клонишь, книгочей?
— К тому, что Хозяин — человек старой закалки. Он понимает, что червонцы — это хорошо, но свидетели — это лишние рты. Сейчас вы для него — полезный инструмент. А завтра, когда он купит свой домик в Подмосковье, вы станете единственным человеком, который знает, откуда взялись деньги на рассаду.
Гора сделал паузу, давая майору проглотить эту горькую пилюлю.
— Полковник не зря показал вам папку с фото. Это не приглашение к сотрудничеству, майор. Это приговор, исполнение которого просто отложено до момента первой выплаты. Как только золото окажется у него, ваша ценность для него станет отрицательной.
Кум заметно напрягся. Его мечта о Риге итак трещала по швам, а теперь Гора подсветил самую черную дыру в его плане.
— И что ты предлагаешь? Сдать его тебе? — Кум горько усмехнулся.
— Предлагаю диверсификацию рисков, — Гора перешел на шепот. — Полковнику мы отдадим то, что он хочет — «удобрения». Но основной капитал должен уйти в другое место. Туда, куда у него нет доступа. Если мы будем играть по его правилам, мы оба закончим в той самой жиже у входа в клуб. Нам нужно, чтобы Хозяин поверил, что клад меньше, чем он думает. А разницу… разницу мы используем как ваш страховой полис. В Риге, майор, очень ценят людей с полисом.
Кум молчал долго. Было слышно, как на улице снова закаркала ворона — та самая, вечная свидетельница лагерных драм.
— Ты играешь со смертью, Гора.
— Я играю на Свободу, гражданин майор. А она всегда пахнет порохом.

продолжение следует      

03.02 2026г.