А на Пушкинской нашей улице...

***

Край далёкий, от солнца розовый,
отыскала на карте я:
Чегдомын. Посёлок Берёзовый.
Речка горная Бурея.

У России на самом кончике,
где багульник цветёт, дразня, –
там текут твои дни в вагончике,
независимо от меня.

Из таёжных лесов обветренных
на конверте твоём печать.
Очень давняя, очень светлая
по тебе у меня печаль.

Кто тебе я, казалось, вроде бы, – 
не невеста и не жена,
но сейчас тебе вместо родины,
и поэтому так нужна.

Пусть я буду случайной весточкой,
не захочешь — не отвечай, –
постучавшей в окошко веточкой,
распустившейся невзначай.

А на Пушкинской нашей улице
всё пушисто от тополей.
Дом твой старенький там сутулится,
и от окон его светлей.

Край далёкий заносит вьюгою,
но окликни — приду пешком.
Не женою и не подругою,
просто верным твоим дружком.

***

Улица так тиха,
что слышно, как бьётся сердце. 
Как будто в забытый храм 
сейчас отворится дверца.

Знакомый дом-теремок, 
крылечко, резные ставни... 
У горла застыл комок, 
и ноги ватными стали.

Как будто я снова – та,
и всё будет как и прежде...
Улица так пуста,
что нет никакой надежды.


***

Не трогай, душа, не буди.
И больно оно, и не нужно...
Хоть тысячу раз тверди -
пред этим я безоружна.

Ещё та ладонь тепла
и чудится глаз мерцанье.
Не выболело дотла
ненужное воспоминанье.

Ты спрашивал: «Ждёшь меня?»
А я отвечала: «Подружку».
И гасли шаги, маня...
И мокла в слезах подушка.

Вот всё, чем была жива,
что будет все годы сниться.
А будущие слова
томились ещё в темнице.

Проявит судьба негатив,
расставит все нужные точки.
Но вновь этот старый мотив,
когда распускаются почки.

Ни щёлочки в прошлое нет.
Вздохнут, обрываясь, струны...
Зачем-то хранится билет
на поезд, ушедший в юность.

***

Как мне жаль, всплывающих из прошлых
сладких лет, увязнувших в тоске,
тающих на языке пирожных,
на знакомом с детства языке.

О мои забытые мадленки,
воскрешайте первые люблю,
пробиваясь через жесть и сленги
к миру, недоступному рублю.

Возвращайте к плюшевому мишке,
в чистоту нетронутую глаз,
в закоулки, в старые домишки,
в те места, где нету больше нас.

Всё вернётся, всё ещё вернётся,
пусть не так, не с теми, не о том,
но душа как в детстве встрепенётся,
обретя разрушенный свой дом.

Эта жажда на страницах Пруста
млечных рек, кисельных берегов...
Не забыть того печенья хруста,
снега хруста от твоих шагов...

***

Я не буду больше нервничать,
себя в чём-то убеждать.
Буду у окна сумерничать,
ничего уже не ждать.

Утону в своём диванчике,
за романчиком засну.
И увижу сон о мальчике
в нашу школьную весну.

Я не знаю, жив ли – нет ли он,
близко или далеко.
И шестидесятилетнего
я узнала бы легко.

Как летели мы на катере,
как сидели у огня…
И года как будто спятили,
в ту же реку поманя.

Снова солнце корчит рожицы,
в небесах от нас тая
жизнь, что будет нами прожита
врозь, у каждого своя.


Твоя остановка Шалово...

***

Дороже всех первое слово,
хоть мало что значит оно.
Твоя остановка Шалово.
Знакомое дачи окно.

Закаты вставали над Волгой,
и катер летел по волнам.
В той жизни, беспечной, недолгой,
и весело же было нам!

Бретелька моя сарафана,
прищур твой и чуб на ветру.
Всё к нам приходило так рано,
будило росой поутру.

Останется вечная темка,
обломки опавших стропил,
и тяга сердечная к тем, кто
в ответ никогда не любил.

Идут пароходы по Волге.
Я слышу годов этих гул.
Я помню глаза твои-щёлки
и угол обветренных скул.

В том времени талом тону я,
на профиль весёлый ведусь.
И, кажется, годы минуя,
тебя я однажды дождусь.

*** 

Я о тебе давно не плачу, 
но это помнится до слёз: 
тот волжский плёс, песок и дача. 
И сосен шум. И шум берёз. 

Росою травы набухали, 
и шишки падали в тиши. 
Благоухая, колыхали 
речную заводь камыши. 

И пароход гудел от боли, 
перекрывая шум берёз. 
Всё то, что быть могло с тобою, 
он на борту своём увёз. 

А я всё помню этот шорох 
и плеск заливистой волны, 
и зелень глаз твоих весёлых, 
неотделимых от весны.

 ***

Когда меня не будет, –
мы все перестаём, –
пускай Харон прибудет
на катере твоём.

И, может быть, та Лета,
её туманный след
сольётся с нашим летом
семидесятых лет.

Я помнить не устала,
как были дни тихи,
как на корме читала
тебе свои стихи.

А ты был капитаном
далёких полюсов,
и только не хватало
нам алых парусов.

Как волны хлещут рвано,
а мы наперерез
летим себе в нирвану
на катере «Прогресс».


Зачем мне снится, кто мне не был мужем...

***

Зачем мне снится, кто мне не был мужем
и никогда ни капли не любил?
Зачем мне снится тот, кто мне не нужен,
но этим сном был поднят из глубин?..

Из памяти, из прошлого завалов,
как будто бы всплывав со дна морей,
его лицо звало меня, взывало
к далёкой бедной юности моей.

Когда-то мной любимое до боли,
знакомое до чёрточки любой,
развеянное ветром в чистом поле,
растаявшее дымкой голубой…

Я шла куда-то… Утром ночь сменялась,
и ветер развевал мне пальтецо...
А надо мной светилось и смеялось
его зеленоглазое лицо.

Ненужный сон, забудься и развейся,
лети к себе за тридевять морей!
О молодость моя, шути и смейся
над жизнью догоревшею моей…

***

Из песка куличики лепила,
так же неумело, как судьбу.
Столько лет нелепо я любила
тех, кто были мне не по зубу.

Жизнь сюрпризы мне преподносила –
ожиданье, радость и тоска.
Выглядели издали красиво
пирожки пустые из песка.

Выцвели чернила и футболки,
время залечило тот ожог.
Что ж, теперь могу с небесной полки
взять себе румяный пирожок.

На кулинарию не забила,
куличи на пасху я пеку.
Поминаю тех, кого любила
так нелепо на своём веку.


***

Что бы с нами не было –
не черни те дни,
сколько бы нелепого
ни несли они.

Превращать их в крошево
после не спеши.
Это наше прошлое –
родина души.

Говорят: отрежь его,
выдь на новый круг,
но тоска по прежнему
нападает вдруг.

Трудно с нею справиться,
как ни гоношись.
Нравится-не нравится –
это наша жизнь.

Не предам я пламени
милое старьё.
О, не оставляй  меня,
прошлое моё!

Прокрутить пытаешься
в мыслях тот бардак,
чтоб понять, когда же всё
вдруг пошло не так.

И прошу я прошлое
вновь себя приснить,
чтоб хоть что-то можно там
было изменить.


***

Гляжу на спектр былых обличий
в альбоме – кладбище потерь,
и нахожу по сто отличий
меж мною тою и теперь.

Вот девочка, в кудрях заколка,
как в ореоле золотом.
Откуда эта незнакомка?
Я узнаю её с трудом.

Мне не поймать её строкою,
как зайчик солнечный стеклом.
О как бы я была другою
в том времени, что утекло!

Теперь я знала б, что мне делать,
к какому берегу пристать,
и как найти, чего хотела,
и как тебя лишь только ждать.

Мелькают призрачные тени,
и просят, чтобы их узнать,
а я не то, не там, не с теми...
ах если б знать, ах если б знать...


Звонок себе в 20 век
 
Я звоню ей по старому номеру в вымерший век
(убираясь, нашла в телефонной заброшенной книжке).
И встаёт, проступая сквозь темень зажмуренных век,
всё, что было со мной, отсечённое жизнью в излишки.
 
Ни работы-семьи, не волшебник, а только учусь...
Неумеха, оторва, влюблённая девочка, где ж ты?
Ненадолго себя покидая, в тебя отлучусь –
подышать свежим воздухом детства и глупой надежды.
 
В этом городе юном, где нету снесённых домов,
а все улочки прежних названий ещё не сменили,
всё свершалось бездумно по воле нездешних умов –
по какой-то волшебной нелепой всевидящей силе.
 
Непричёсаны мысли, расхристаны чувства и сны.
Два сияющих глаза из зеркала с жаждой блаженства.
Это я – то есть ты – в ожидании первой весны,
в предвкушении самого главного взгляда и жеста.
 
Там витало рассветное облачко радужных грёз,
облачённых не в слово ещё, а в бурлящую пену.
Много позже подступят слова, что из крови и слёз,
и свершат роковую в тебе и во мне перемену.
 
Лишь порою напомнят бегущей строкою дожди,
как потом было поздно, светло и безвыходно-больно.
«Не туда ты идёшь, не тому ты звонишь, подожди!» –
я кричу сквозь года, но не слышит за толщей стекольной.
 
И не слушает, как и тогда – никогда, никого,
выбегая к почтовому ящику десять раз на день.
И мне жаль той тоски, за которой потом – ничего.
И мне жаль этих слов в никуда, этих слёз-виноградин.
 
Я шепчу ей бессильно, что будет иная пора,
будут новые улицы, песни и близкие лица.
«Это лишь репетиция жизни, любви и пера,
это всё никогда, никогда тебе не пригодится!»
 
Только что им, с руками вразлёт, на беду молодым,
различить не умеющим в хмеле горчинки и перца!
А излишки ушедшего, жизнью отсеянных в дым,
ощущаешь сейчас как нехватку осколочка сердца.
 
Натянулись, как нервы, незримые нити родства,
сквозняком нежилым – из неплотно захлопнутой двери...
Почему-то мне кажется, девочка эта жива,
только адрес её в суматохе отъезда утерян.
 
Коль замечу, что почву теряю, в тревоге мечусь,
наберу старый номер в тоске ожиданья ответа.
Оболочку покинув, в былую себя отлучусь –
подышать чистым воздухом детства, надежды и света.


Свидание у памятника классику

***

Свидание у памятника классику,
что звал Россию – помню – к топору.
Глядела то и дело я на часики
и думала: придёшь – и я умру.

Выглядывала, спрятавшись за здание.
Снег шёл мне как невесте белый шёлк.
То было моё первое свидание,
и на него тогда ты не пришёл.

Я помню, как глядела долго на небо,
удерживая слёзы из-под век.
Что памятник? Его снесут когда-нибудь,
свиданье же останется навек.

Прошло полвека, но свежо предание
о том, как мы там встретиться могли...
Был памятник назначен у свидания
и звал не к топору он, а к любви.

***

На моих застывших циферблатах
время не в ту сторону глядит.
Где-то в телефонах-автоматах
голос мой к тебе ещё летит.

И свою всё не утратил силу
запах сигарет твоих «Опал»,
тех, что в сумке я с собой носила,
когда ты уехал и пропал.

И духи с названием «Быть может»
обещают, голову кружа,
то, чего на свете быть не может,
без чего не может жить душа.

Я пришла на первое свиданье
той зимой у Вечного огня,
то, что несмотря на опозданье,
всё же состоялось без меня.

***

У старости взяв выходной
и у бюджета,
наряд примерю выходной
из крепжоржета...

Воспрянет прошлое, маня...
Юна опять я.
И город словно для меня
раскрыл объятья.

Шуршит кримплен и крепдешин,
как все — по моде...
(Забыт-заброшен и лежит
теперь в комоде).

И манну сыплет мне зима
как через сито...
Мы выжили (не из ума) –
и то спасибо.

Ещё так много будет тризн,
на грусть забей-ка!
Прости-прощай, малютка-жизнь,
цена – копейка!

Я пью соломинкой крюшон,
неон мигает...
Жизнь протекает хорошо,
но – утекает.

Как через трещину на дне,
что склеить лень мне...
А истина – она в вине
и в искупленье.

***

Когда всё превратится в крошево,
станет холодно и темно,
и останется только прошлое,
я в твоё постучу окно.

Я приду к тебе замороженной,
сквозь узор стекла проступя,
со своею жизнью непрожитой,
то есть прожитой без тебя.

Хоть давно ты к такой-то матери
отослал прошлогодний снег,
я катаюсь с тобой на катере
и весёлый твой слышу смех.

Тьма туннеля мигает лампочкой
и не всё ещё хронос стёр.
Это детство порхает бабочкой,
это молодость жжёт костёр.

У тебя там свои критерии,
дети, внуки и все дела.
Пусть меня уже нет в материи,
но я тоже была, была!

Все окошки в том доме выбиты,
постучаться никак нельзя.
Но Всевышним все даты выбиты,
в святцы тайные занеся.

Я брожу, в эту сказку вросшая,
одинокая, как гармонь.
Снег не тает, летящий в прошлое.
Не сгорает Вечный огонь.


Время, где молоды мы и глупы...

***

Время, где молоды мы и глупы,
где не разлепим жаркие губы,
где до полночи стоим в подъезде,
время, где всюду с тобою вместе…

Губы остыли, мы постарели,
наши сердца давно отгорели,
нет давно уж того подъезда,
и под ногами зияет бездна.

Как ты теперь от меня далече…
Время не лечит, оно калечит.
И в твоём доме взамен окошек
чёрные дыры, как от бомбёжек.

А когда-то я здесь, бывало,
каждый день у тебя бывала.
Ты мне скажешь: «Не надо… Люди ж…
Ещё встретишь… ещё полюбишь...»

Да, я встретила, полюбила.
Но тебя в себе не убила.
Не забыла я тех окошек...
В небе светится лунный грошик.

Время оно глупо и юно,
но в тебя с высоты не плюну.
Помашу лишь рукой из бездны
перед тем, как совсем исчезну.

***

Я мысленно вхожу в ваш кабинет…
                                   М. Волошин

Я помню наш физкабинет –
на первом этаже оконце.
Когда он мимо шёл в свой Мед –
то для меня всходило солнце.

И весь урок я от окна
безумных глаз не отрывала.
– Чем голова твоя полна?! –
физичка на меня орала.

Но я, не швец тогда, не жнец,
витала где-то выше кровель...
И наконец-то, наконец
мелькал его знакомый профиль!

О, это было волшебство!
Что рядом с ним училки злоба!
Минуты этой торжество
ни с чем сравниться не могло бы.

Каракулевый пирожок
(тогда такие все носили)
вводил меня в счастливый шок,
оставив физику в бессилье.

Отныне стала для меня
китайской азбукой наука,
и лишь любовь, всегда маня,
счастливила своею мукой.

О физика, твой тёмный лес
остался нераскрытой тайной,
но жизнь моя полна чудес
и строки – музыкой витальной.

От школьных лет остался след –
тот профиль был – как росчерк Бога...
А как входить в физкабинет –
не знаю я с какого бока.


***

Я изменилась и ты изменился,
но для меня всё такой же.
Сколько б ни минуло лет – ты мне мил всё,
всё молодой и пригожий.

Пусть даже ты постареешь когда-то
и разминёшься с фортуной,
но для меня не тускнеют те даты,
где ты весёлый и юный.

Так и живу, на иное не зарясь,
в памяти прежнее нежа...
Как хорошо, что меняясь и старясь,
мы для кого-то всё те же.

***

Если настоящее звереет
и душа своих не различит –
прошлое накормит и согреет.
Будущее холодно молчит.

Если жизни смерть не уступает,
Бог же слишком долог и высок – 
прошлое нам к горлу подступает.
Будущее прячется в песок.

И в то время, как петля на шее
делает решительный виток –
прошлое растёт и хорошеет.
Будущее сжалось в лоскуток.

Жизнь моя, и в горе ты аморе,
лишь того, что минуло, не трожь.
Прошлое огромное, как море.
Будущего нету ни на грош.

***

Мир мой тщательно огорожен
от влиянья сует, монет.
Выбор сделан и жребий брошен.
И дороги обратно нет.

Этот мир от других отличен
тем, что тлеет как уголёк.
Он мифичен, метафизичен
и от будущего далёк.

Он себя замыкает в круге,
сохраняя любви черты.
От него уберите руки –
у кого они не чисты.

Мир мой мирен и многомерен,
там родная моя среда.
Кто когда-то был здесь потерян –
там находится навсегда.

Я ношу его, как улитки –
и гнездо своё, и вокзал.
Я храню там твои улыбки
и слова, что не досказал.

Там как в детстве несётся омик
по летейским волнам души.
Там хранится твой старый домик,
куклы, мишки, карандаши.

Там всё то, что я так любила
и в себе не смогла убить.
Всё несбывшееся – там было,
и ему ещё быть и быть.

Ждёт всё то, что начаться хочет,
этот чистый как снег листок...
Вот и чайник уже клокочет,
ставит точку его свисток.


 Храню зачем-то письма давних лет...

***
Храню зачем-то письма давних лет,
не важно от кого, уже не важно.
От них в душе остался бледный след
как отпечаток почерка бумажный.

Но письма те, засунутые в шкаф,
давно живут там собственною жизнью,
с годами независимее став,
забыв о суетне и копошизне.

Судьбой моей не принятым всерьёз,
прошедшее по-прежнему им мило.
Им хочется внимания и слёз
над строчками, где выцвели чернила.

Им хочется по воздуху лететь
туда, куда они не достучались,
им хочется чего-то захотеть,
но могут лишь вздыхать они, печалясь.

И я гляжу на стопку прежних дней,
где всё ещё расплывчато лилово,
где меж подводных рифов и камней
я главное выискивала слово.

А прошлое разденет догола,
как я ни укрываюсь облаками,
из вроде безопасного угла
достанет меня длинными руками.

Я думала, что я достала их,
когда перечитала на балконе,
и многое увиделось на миг
совсем другим, нечитанным… Легко ли?

Мне кажется, часы мои стоят.
Они остановились в нужном месте.
О сколько счастья там они таят!
И не придумать утончённей мести.

***

Как хорошо, что письма сохранились,
таящие свой негасимый свет.
Там все, кто после умерли и снились,
и мне с небес порою шлют привет.

Года летели, дни мои смеркались,
я начинала с чистого листа,
а улицы привычно разбегались   
и уводили в прежние места.

Не надо приходить на пепелища,
там всё не так и все уже не те,
и тень моя напрасно что-то ищет,
нащупывая юность в темноте.

Но чудится, всё было не впустую,
и я найду их всех до одного...
По письмам, как по камешкам, приду я
к родному дому сердца моего.


***

На моём письме стояла сковородка.
А другие письма по углам валялись.
Ты не сохранил их в памяти короткой.
Судьбы друг от друга быстро отделялись.

По ночам всё снится старенький твой дом мне –
выбитые окна, скошенные стены.
Столько лет минуло, ну а я всё помню.
И куда же это всё теперь я дену?

Домика из детства спрячу в шкаф скелетик,
и туда же писем груду вместе взятых.
К ним же — уцелевший наш в кино билетик –
о любви забытой фильм семидесятых.

***

Билет просроченный хранится
в кино, на поезд, на концерт, –
как будто бы привет от принца,
десерт, обещанный в конце.

Но ясно, что кина не будет,
концерт окончен даровой,
затерян праздник среди буден
и рельсы заросли травой.

Но что же делать мне с билетом –
там ряд и место, всё при нём?
Куда пойти с ним этим летом,
отрыв под пеплом и огнём?

Где он пока что не бессилен
перед пустыней вековой?
Быть может, на троллейбус синий
до остановки никакой?

***

Тут был кинотеатр «Летний».
Каким был кадр его последний?
Там был фонтанчик, монетки бросали на дно…
А был ли мальчик? Как всё это было давно.

Пытаюсь вглядеться сквозь сумрак лет...
там на экране остался след...
я сама превращаюсь в тот звук и свет,
я из прошлого шлю привет.

О мой любимый кинотеатр,
ты лучше всех заклинаний и мантр.
Из всего, что видит мой внутренний взор,
я сплетаю узор…

Выгребаю прошлое из закутков,
собираю жизнь свою из лоскутков,
в стиле ретро – архаика, унисекс –
от себя в никуда бесполезных бегств, 

сочиняю нечто из ничего,
чтобы было вечно начать с чего,   
словно синтаксис новый былой любви,
чтобы вновь мне то слово сказать могли…

О мой Летний! Забытое в детстве кино.
Кто последний? Я тут занимала давно.
– Тут тебя не стояло. Иди куда шла…
А с экрана моя проступала душа.


***

Говорил мне, что я похожа
на Настеньку из «Морозко».
И голос такой был тоже,
и нежная, как берёзка.

Как быстро промчались годы.
Я стала давно другою.
В холодную непогоду
я греюсь своей строкою.

Спроси меня, Бог-Морозко:
«Тепло ль тебе?» – Да, тепло мне.
А всё до смешного просто –
тебя до сих пор я помню.

Ты назвал свою дочку Настя.
Я желаю вам много счастья.

***

Шла покорная, словно овечка,
не прося для себя ничего,
а сердечко горело как свечка
для того, кто не видел его.

Он им грелся зимою и летом,
не заметив тогда, близорук,
как горело невидимым светом,
освещая пространство вокруг.

А когда уж оставили силы
и погасло ночное окно,
он почувствовал, как стало сиро –
как-то холодно, пусто, темно.

И кусок остывал на тарелке...
Сколько минуло дней или лет?
Для него оно столько горело,
а заметил, когда уже нет.


Сегодня твой день рождения - 11 сентября...

***

Сегодня твой день рождения –
11 сентября.
И праздную этот день и я,
тебе о том не говоря.

Померк прежний свет и пыл уже,
от прошлого нет ключей.
Но всё, что давно забыл уже,
я помню до мелочей.

Лицо твоё загорелое
и дым сигарет «Опал»,
и как на тебя смотрела я,
как письма в ответ кропал.

Твой домик, тихую улочку,
что я украду у сна...
А ту влюблённую дурочку
теперь бы ты не узнал.

Как память о нашем лете я
храню до сих пор вещдок –
подарок твой к 20-летию,
цветной шерстяной платок.

Как странно – и моль не тронула,
и синий цвет не поблёк.
Деревья качают кронами...
О, как этот мир далёк.

И всё же твой день рождения
я праздную втихаря,
и радуюсь пробуждению
всего, что угасло зря.


***

Я позвонила в день рожденья
узнать, ты жив ли и здоров,
когда-то быв твоею тенью,
но всё сменилось: век и кров.

Среди застолий и веселий
ты там в кругу большой родни.
И внук Роман, и пёс Савелий
тебе там украшают дни.

Загадочна как викторина
твоя семья, где ты не мой.
И вспоминаю я Марину:
«меня не посадил седьмой».

Я выросла из тех шинелей,
из тех постелей, не кляня.
И внук Роман, и пёс Савелий
тебя там любят за меня.

Давно сказать бы сердцу: хватит,
и снять с души ненужный пласт.
Но вспоминаю лес и катер,
и щёлочки весёлых глаз.

Всё тоньше жизни эпителий
и отмирают клетки лет...
Но внук Роман и пёс Савелий
всё лезут в каждый мой куплет.

Ты мне успел сказать про это,
а позже связь оборвалась.
Ушло с тобою детство, лето,
смеюньчики весёлых глаз.

Но всё болит там, где левее,
где не должно болеть уже.
И внук Роман, и пёс Савелий
теперь навек в моей душе.


***

За непоставленный прибор                                    
сажусь незваная, седьмая...

                    М. Цветаева

Не посадил седьмой за стол,
не посчитал такой же близкой.
И этот стих последний стал
ей чем-то вроде обелиска.

В ней всё рыдало: он не мой!
Делилась с нами той бедою.
А я всегда была седьмой,
седьмой на киселе водою.

Боялась близко подойти,
издалека большое видно.
За стол не сесть к другим шести
мне не обидно, не завидно.

Я не войду в семью твою,
и, не считая пораженьем,
всегда особняком стою,
не смешиваясь с окруженьем.

Не счесть препятствий и помех,
но я, ту дверь не отпирая,
так далека, что ближе всех,
когда считать с другого края.

***

Руки заламывай, зубы ли стисни
или шепчи обереги молитв –
есть уголок в глубине моей жизни,
где незабытая тайна болит.

Выступят звёзды и ранки проступят,
нота высокая высыпет соль,
кто-то случайно напомнит, наступит,
сердца заденет больную мозоль.

Хоть на лицо и улыбку надела,
но достаёт, как его ни души –
это кровавое страшное дело,
тёмное место предела души.

Я уничтожу приметы, улики,
блики и тени, что следом скользят,
но облаков так причудливы лики,
грудь раздирают десятки лисят.

Как от себя это всё ни хранилось,
кто-то разрушил стальную броню.
Но с этой болью я словно сроднилась
и на тупой позитив не сменю.

Мне не дана на любовь амнезия,
ложь во спасенье, забвения лёд.
Только поэзии анестезия
мне передышки на счастье даёт.

Ей ли не знать болевых моих точек,
строя в аду моём рай в шалаше.
Воспоминания алый цветочек
ранит шипами, но в радость душе.

***

Так давно это было, что, кажется, было неправдой.
После стольких потерь – то ли оттепель, то ли метель...
И неважно уже, был ли прав ты тогда иль неправ ты,
с высоты этих прожитых лет всё неважно теперь.

Уходя, не забудь и не бойся назад оглянуться.
Помаши на прощанье тому, что уносит рекой.
Уезжают всегда навсегда. Невозможно вернуться.
Вместо нас возвращается каждый раз кто-то другой.

Но пока не настигла за всё дорогое расплата,
заслонив небосвод вереницей рутинных забот,
очень важный секрет, – чтоб идти не туда, куда надо,
а туда, куда тянет, туда, куда сердце зовёт.

Нам никто не вернёт ни родных, ни надежду, ни юность.
Значит, надо придумать, как нам обходиться без них.
Остаются шальная бездумность, и струнность, и лунность,
и сердечный тайник, и серебряной чести родник.

***

Помаши мне из прошлой жизни,
где ещё не жила беда,
где была – как в другой отчизне –
я с тобой не разлей-вода.

Где был катер, костёр и Волга,
и любви моей бубенец.
Я ждала тебя долго-долго,
но приходит всему конец.

На другом давно берегу я,
да и твой потерялся след,
но зачем-то всё берегу я
твои письма за много лет.

Там Берёзовый твой посёлок,
речка горная Бурея,
и прищур твоих глаз весёлых,
и пропащая жизнь моя.

Всё потом повернётся мудро,
не ударят о грабли лбы,
но я помню тебя как утро
своей юности и судьбы.

На мгновение покажись мне,
помаши весёлой рукой.
Промелькни мне из прошлой жизни
быстрым катером за рекой.