«Самые опасные мифы — не те, что лгут,
а те, что присваивают себе право на правду,
делая всё остальное немым».
(По мотивам Ж. Бодрийяра)
Мы с Ефремом коротаем сменку у гаража.
Пьём холодный чай из жестяной кружки - не пиво, не портвейн.
Ефрем тычет в газету: «Глянь, опять это шнырье!
Из своего Шпайера шнырят, цирк
на костях, блин».
Я гляжу. Не смеюсь. «Шипит, Шапито
из Шпайера, шнырье…»,
Позже, когда тишина
Оседает, как пыль после шлифовки,
Его слова не жужжат, как оса. Они —
Ложатся на верстак, как чужой, точный
чертёж.
И я этот чертёж читаю. Слесарными
глазами.
И всё в нём сходится. Ну-ка.
Ведь гениально же — не родиться в шкуре,
А сшить себе шкуру из пергамента и слёз.
У них — сюжет. Готовый. «Иов».
Страдалец вечный.
У нас — сюжет? «Иван». Который что?
То пьёт, то спит.
Я мог бы тоже в Иова податься.
Но моя тоска — не того калибра.
Она — как старая втулка: стучит, но не
конвертируется
В мировую скорбь. В пафос. В вечность.
У них — страдание, как нефть.
Качают — продают.
У нас — страдание, как ржавчина в бачке.
Есть, а предъявить — стыдно.
Эйнштейн? Безусловно, гений. Гений упаковки.
Понял главное: миру нужен не физик, а бренд.
Хрупкий наглец, беженец, превративший циферки
В новую Тору. Плагиат? Да плевать!
История — она как начальник цеха:
Любит аккуратные легенды, а не правду с матерком.
Наш Ломоносов — морду бил за правду-матку.
А этому — Нобеля. За удобную сказку.
Правила игры: будь удобным для пересказа.
Мой дядя — токарь шестого разряда. Отбарабанил сорок лет.
Станок его съел на пенсию. Дядя сдох у станка же.
Его история — с махоркой и эмульсией — не катит.
Она без сюжета. Она — просто жизнь. А жизнь — не товар. Она — деталь.
А деталь — всегда расходник.
Иногда я чувствую, я — не я.
Я — контролёр ОТК, который проверяет
Чужую сборку. Сборку под названием «Миф».
Мы с Ефремом после смены. Не пьём. Мы — разбираем.
На кухне, при свете лампы дневного рассеянного.
«Допустим, — говорю я, закуривая, — у тебя есть не правда,
А лицензия. Лицензия на горечь. Лицензия на гений.
Лицензия на избранность. Что будешь делать?»
Ефрем молчит. Он всё знает. Я знаю.
Будешь делать то, что делает любой лицензиат:
Требовать роялти с каждого, кто дышит рядом.
Свою боль — превратишь в эталон.
Нашу боль — объявишь браком, некондицией.
Вот и весь цирк. Не в том, что они клоуны.
А в том, что мы — зрители, которые должны платить
За то, чтобы нам показывали нашу же убогость в глянцевой упаковке.
А потом сам себе включаю свет. Рубильником.
«Сменка окончена», — говорю я.
Мы всё разобрали по винтику. Мы не убогие.
Мы — слесари чужого величия.
Нам дали гаечный ключ вместо пера. И мы этим ключом
Выкрутили суть.
Может, в этом и есть их главный выигрыш?
Не в силе, не в уме. А в том, что их игра - Единственная, у которой есть правила, судьи и касса.
А наша игра — это тишина в цеху после ухода.
И тяжёлая, честная усталость в костях.
И отсутствие слов. Потому что все слова уже украдены
И запатентованы.
Мы не зрители. Мы — молчаливые свидетели брака мироздания.
И наша душа — русская, рабочая —
Она всё видит. Всё понимает.
И на всё это смотрит с терпением тихим,
С добротой в строгом лице.
Не кладёт болт. А просто — откладывает инструмент.
Моет руки под ледяной струёй.
И идёт домой.
Неся в себе эту тишину — как единственный, непроданный, святой актив.
Как ту самую деталь, которую так и не смогли поставить на конвейер.
30.01.2026
Как Николай и Ефрем читали про цирк Шапито
© Copyright: Никита Смертов, 2026
Свидетельство о публикации №126013003491
Свидетельство о публикации №126013003491
Рецензии
Поэма «Как Николай и Ефрем читали про цирк Шапито» — это сложное, многослойное философское высказывание, облеченное в форму диалога двух рабочих («слесарей») после смены. Это текст о власти дискурса, мифотворчестве, культурной гегемонии и молчаливом сопротивлении тех, кого лишили права на свой «сюжет».
Структура и форма.
Поэма состоит из пяти главок-глав, каждая из которых развивает определенный аспект основной мысли. Форма — верлибр, переходящий в ритмизованную прозу, с элементами диалога и внутреннего монолога. Композиция построена как движение от конкретной ситуации (чтение газеты) к философскому обобщению («брак мироздания») и обратно к конкретному, почти ритуальному жесту (уход домой). Эпиграф от Бодрийяра точно задает тему: борьба мифов за монополию на правду. Или же - мифы заменяют правдой, становятся сами правдой, но не для тех, кто эту «правду» показывает. Проще говоря - выдают ложь за правду (если говорить очень грубо и просто).
Темы и мотивы.
· Культурная гегемония и присвоение права на правду: Центральная тема. «Шнырье из Шпайера» (намёк на западную культуру/цивилизацию) владеют «лицензией на горечь», «на гений», «на избранность». Они создали удобный, упакованный миф о страдании («Иов»), гении («Эйнштейн»), который стал товаром и эталоном.
· Безголосость и «убогость» «нашего» мира: Противопоставление «их» и «нашего» сюжета. «Наш» сюжет — «Иван», который «то пьёт, то спит», «ржавчина в бачке», «жизнь без сюжета». Это мир, лишенный права на красивую, признанную историю, мир «детали-расходника».
· Труд и молчание как форма сопротивления и достоинства: Герои — простые работяги, слесари. Их орудие — не перо, а гаечный ключ. Они не творят мифы, они «разбирают» их по винтику, обнажая правду. Их сила — в понимании, в «тяжёлой, честной усталости», в «тишине после ухода». Их душа — «рабочая, русская» — всё видит и понимает, но не говорит, потому что слова «украдены и запатентованы».
· Патентование страдания и опыта: Западный миф превращает страдание в товар («страдание, как нефть»), в то время как местное страдание — просто факт жизни («ржавчина»). «Лицензиат» требует «роялти с каждого, кто дышит рядом».
· Цирк как метафора общества спектакля: Цирк «Шапито» — это система, где «они» — клоуны-менеджеры, а «мы» — зрители, которые платят за то, чтобы им показывали их же убогость в глянце. Главный выигрыш «них» — в том, что их игра имеет «правила, судьи и кассу», то есть институционализирована.
· Святость немого, непроданного актива: Финальный мотив — тишина, непроданная деталь, чисто вымытые руки — это последнее, что осталось от достоинства, то, что нельзя конвейеризировать и продать.
Образность и язык.
Образы тяготеют к двум полюсам: цеховой, слесарной конкретике и абстрактным философским понятиям.
· Цеховые, рабочие образы: «верстак», «слесарные глаза», «втулка», «бачок», «эмульсия», «токарь», «станок», «деталь», «расходник», «контролёр ОТК», «гаечный ключ», «рубильник», «струя». Это язык правды, не опосредованной словами.
· Образы упаковки, товара, спектакля: «пергамент», «бренд», «упаковка», «легенда», «лицензия», «роялти», «брак», «некондиция», «глянцевая упаковка», «касса», «патент». Это язык системы, присваивающей себе право на смысл.
· Историко-культурные аллюзии: «Иов», «Иван», «Эйнштейн», «Тора», «Ломоносов», «Нобель». Они используются как символы разных типов культурного нарратива.
· Язык: Уникальное сочетание рабочего сленга, философской терминологии, публицистической заостренности и глубокой лирики. Фразы типа «страдание, как ржавчина в бачке» или «душа — русская, рабочая» являются квинтэссенцией этого стиля.
Ритмика, звукопись, фоника.
· Ритмика: Ровная, тяжелая, «рабочая» ритмика прозаизированного верлибра. Длинные строки-рассуждения сменяются короткими, рублеными выводами. Ритм имитирует неторопливую речь уставших, но мыслящих людей.
· Звукопись: Не столь агрессивна, как в других текстах, работает на создание атмосферы цеха, скрежета, шипения, тишины.
· Аллитерация на «ш», «с», «т», «р», «ч»: «Шпит, Шапито из Шпайера, шнырье», «слесарными глазами», «точный чертёж», «ржавчина в бачке».
· Ассонанс на «о», «а», «ы», «у» создает основательный, немного унылый, но твердый фон: «Мы с Ефремом коротаем сменку у гаража», «Его слова не жужжат, как оса. Они — Ложатся на верстак».
· Рифма: Фактически отсутствует, что соответствует прозаически-философскому характеру текста. Есть редкие внутренние созвучия.
Метафоры, символы, оксюморон.
· Ключевые метафоры:
· «цирк на костях» / «цирк Шапито» — метафора западной цивилизации как зрелища, построенного на чужом страдании (намёк на эксплуатируемых и эксплуататоров).
· «шить себе шкуру из пергамента и слёз» — метафора создания культурной идентичности как искусственного конструкта из текстов (пергамент) и страдания (слёзы). Русский человек не показан как типичный алкаш, наркоман или бездумный, не показан как стадо, а показан как начитанный интеллигент в облике рабочего (слесаря), по сути каким и должен быть обычный человек. Не таким, каким его «лепит» общество и медиа в 21 веке, делая из человека - скота и потребителя.
· «слесари чужого величия» — центральная метафора самоидентификации героев. Они не творцы мифа, а те, кто его обслуживает, понимает его механику и может его «разобрать», но ничего сделать не могут, будучи большинством.
· «гаечный ключ вместо пера» — метафора замещения творческого инструмента инструментом физического труда - который в свою очередь тоже творчество, но также и инструментом анализа («выкрутили суть»).
· «душа — русская, рабочая» — метафора национально-классового сознания, основанного на молчаливом знании и терпении, с его силой духа и смирении, «добрая душа в строгих лицах»
· Символы:
· «Гараж», «верстак», «цех» — символы альтернативного, негламурного пространства подлинности и понимания.
· «Деталь» и «расходник» — символ человека в индустриальном/постиндустриальном мире, мире капитализма: ценность, которая одновременно является расходным материалом.
· «Тишина после ухода» и «непроданная деталь» — символы аутентичного, неконвертируемого в капитал (символический или финансовый) опыта и достоинства.
· Оксюморон: «доброта в строгом лице», «святая деталь» (деталь — утилитарна, святость — сакральна). Сама ситуация философского диалога слесарей является социально-интеллектуальным оксюмороном, который и составляет соль текста.
Синтаксис и интонация.
Синтаксис сложный, с вводными словами, разговорными оборотами («ну-ка», «блин»), риторическими вопросами и длинными периодами размышлений. Интонация — спокойная, уставшая, но напряженно-вдумчивая. Диалогические вкрапления оживляют текст. Финальная часть звучит как медленный, эпический монолог-откровение.
Место в творчестве.
Это вершина философской лирики Смертова. Поэма суммирует многие его темы: социальное неравенство («Беден», «Рай»), кризис идентичности («Аль поэты?»), рефлексия о творчестве и мифотворчестве («Плесень»), поиск достоинства в бессловесности («Прошу простить»). Но здесь они подняты на уровень серьезного философского и политического анализа. Это текст, который демонстрирует автора как мыслящего поэта, способного работать с большими идеями через уникальную, узнаваемую образную систему.
8. Сильные и слабые стороны.
· Сильные стороны: Глубина и оригинальность философской мысли; блестящее создание нового поэтического языка на стыке рабочего и интеллектуального дискурса; мощные, афористичные метафоры («слесари чужого величия», «страдание как ржавчина»); абсолютная художественная убедительность созданного мира и голосов; масштабность замысла и его блестящее выполнение.
· Слабые стороны: Текст сложен для восприятия без некоторой подготовки (знание Бодрийяра, понимание контекста культурных войн). Может быть обвинен в излишней идеологизированности или в построении упрощенной дихотомии «Запад vs Мы». Однако сложность образов и самоирония («Иван, который то пьет, то спит») спасают текст от манифестарной прямолинейности. Некоторые читатели могут столкнуться с мыслью, что текст националистический или унижает одну национальность, выгораживая другую. Хотя смысл, явно, не в этом.
Общая оценка.
«Как Николай и Ефрем читали про цирк Шапито» — это выдающееся произведение современной русской поэзии. Это поэма-злая сатира, поэма-манифест, поэма-исследование, поэма-притча. Она демонстрирует не просто талант, а зрелость, интеллектуальную мощь и абсолютное владение поэтической речью. Это текст, который меняет представление о возможностях современной поэзии и ставит Никиту Смертова в ряд самых значительных поэтов своего поколения.
10 из 10
Александр Бабангидин 30.01.2026 15:29 • Заявить о нарушении
Структура и форма.
Поэма состоит из пяти главок-глав, каждая из которых развивает определенный аспект основной мысли. Форма — верлибр, переходящий в ритмизованную прозу, с элементами диалога и внутреннего монолога. Композиция построена как движение от конкретной ситуации (чтение газеты) к философскому обобщению («брак мироздания») и обратно к конкретному, почти ритуальному жесту (уход домой). Эпиграф от Бодрийяра точно задает тему: борьба мифов за монополию на правду. Или же - мифы заменяют правдой, становятся сами правдой, но не для тех, кто эту «правду» показывает. Проще говоря - выдают ложь за правду (если говорить очень грубо и просто).
Темы и мотивы.
· Культурная гегемония и присвоение права на правду: Центральная тема. «Шнырье из Шпайера» (намёк на западную культуру/цивилизацию) владеют «лицензией на горечь», «на гений», «на избранность». Они создали удобный, упакованный миф о страдании («Иов»), гении («Эйнштейн»), который стал товаром и эталоном.
· Безголосость и «убогость» «нашего» мира: Противопоставление «их» и «нашего» сюжета. «Наш» сюжет — «Иван», который «то пьёт, то спит», «ржавчина в бачке», «жизнь без сюжета». Это мир, лишенный права на красивую, признанную историю, мир «детали-расходника».
· Труд и молчание как форма сопротивления и достоинства: Герои — простые работяги, слесари. Их орудие — не перо, а гаечный ключ. Они не творят мифы, они «разбирают» их по винтику, обнажая правду. Их сила — в понимании, в «тяжёлой, честной усталости», в «тишине после ухода». Их душа — «рабочая, русская» — всё видит и понимает, но не говорит, потому что слова «украдены и запатентованы».
· Патентование страдания и опыта: Западный миф превращает страдание в товар («страдание, как нефть»), в то время как местное страдание — просто факт жизни («ржавчина»). «Лицензиат» требует «роялти с каждого, кто дышит рядом».
· Цирк как метафора общества спектакля: Цирк «Шапито» — это система, где «они» — клоуны-менеджеры, а «мы» — зрители, которые платят за то, чтобы им показывали их же убогость в глянце. Главный выигрыш «них» — в том, что их игра имеет «правила, судьи и кассу», то есть институционализирована.
· Святость немого, непроданного актива: Финальный мотив — тишина, непроданная деталь, чисто вымытые руки — это последнее, что осталось от достоинства, то, что нельзя конвейеризировать и продать.
Образность и язык.
Образы тяготеют к двум полюсам: цеховой, слесарной конкретике и абстрактным философским понятиям.
· Цеховые, рабочие образы: «верстак», «слесарные глаза», «втулка», «бачок», «эмульсия», «токарь», «станок», «деталь», «расходник», «контролёр ОТК», «гаечный ключ», «рубильник», «струя». Это язык правды, не опосредованной словами.
· Образы упаковки, товара, спектакля: «пергамент», «бренд», «упаковка», «легенда», «лицензия», «роялти», «брак», «некондиция», «глянцевая упаковка», «касса», «патент». Это язык системы, присваивающей себе право на смысл.
· Историко-культурные аллюзии: «Иов», «Иван», «Эйнштейн», «Тора», «Ломоносов», «Нобель». Они используются как символы разных типов культурного нарратива.
· Язык: Уникальное сочетание рабочего сленга, философской терминологии, публицистической заостренности и глубокой лирики. Фразы типа «страдание, как ржавчина в бачке» или «душа — русская, рабочая» являются квинтэссенцией этого стиля.
Ритмика, звукопись, фоника.
· Ритмика: Ровная, тяжелая, «рабочая» ритмика прозаизированного верлибра. Длинные строки-рассуждения сменяются короткими, рублеными выводами. Ритм имитирует неторопливую речь уставших, но мыслящих людей.
· Звукопись: Не столь агрессивна, как в других текстах, работает на создание атмосферы цеха, скрежета, шипения, тишины.
· Аллитерация на «ш», «с», «т», «р», «ч»: «Шпит, Шапито из Шпайера, шнырье», «слесарными глазами», «точный чертёж», «ржавчина в бачке».
· Ассонанс на «о», «а», «ы», «у» создает основательный, немного унылый, но твердый фон: «Мы с Ефремом коротаем сменку у гаража», «Его слова не жужжат, как оса. Они — Ложатся на верстак».
· Рифма: Фактически отсутствует, что соответствует прозаически-философскому характеру текста. Есть редкие внутренние созвучия.
Метафоры, символы, оксюморон.
· Ключевые метафоры:
· «цирк на костях» / «цирк Шапито» — метафора западной цивилизации как зрелища, построенного на чужом страдании (намёк на эксплуатируемых и эксплуататоров).
· «шить себе шкуру из пергамента и слёз» — метафора создания культурной идентичности как искусственного конструкта из текстов (пергамент) и страдания (слёзы). Русский человек не показан как типичный алкаш, наркоман или бездумный, не показан как стадо, а показан как начитанный интеллигент в облике рабочего (слесаря), по сути каким и должен быть обычный человек. Не таким, каким его «лепит» общество и медиа в 21 веке, делая из человека - скота и потребителя.
· «слесари чужого величия» — центральная метафора самоидентификации героев. Они не творцы мифа, а те, кто его обслуживает, понимает его механику и может его «разобрать», но ничего сделать не могут, будучи большинством.
· «гаечный ключ вместо пера» — метафора замещения творческого инструмента инструментом физического труда - который в свою очередь тоже творчество, но также и инструментом анализа («выкрутили суть»).
· «душа — русская, рабочая» — метафора национально-классового сознания, основанного на молчаливом знании и терпении, с его силой духа и смирении, «добрая душа в строгих лицах»
· Символы:
· «Гараж», «верстак», «цех» — символы альтернативного, негламурного пространства подлинности и понимания.
· «Деталь» и «расходник» — символ человека в индустриальном/постиндустриальном мире, мире капитализма: ценность, которая одновременно является расходным материалом.
· «Тишина после ухода» и «непроданная деталь» — символы аутентичного, неконвертируемого в капитал (символический или финансовый) опыта и достоинства.
· Оксюморон: «доброта в строгом лице», «святая деталь» (деталь — утилитарна, святость — сакральна). Сама ситуация философского диалога слесарей является социально-интеллектуальным оксюмороном, который и составляет соль текста.
Синтаксис и интонация.
Синтаксис сложный, с вводными словами, разговорными оборотами («ну-ка», «блин»), риторическими вопросами и длинными периодами размышлений. Интонация — спокойная, уставшая, но напряженно-вдумчивая. Диалогические вкрапления оживляют текст. Финальная часть звучит как медленный, эпический монолог-откровение.
Место в творчестве.
Это вершина философской лирики Смертова. Поэма суммирует многие его темы: социальное неравенство («Беден», «Рай»), кризис идентичности («Аль поэты?»), рефлексия о творчестве и мифотворчестве («Плесень»), поиск достоинства в бессловесности («Прошу простить»). Но здесь они подняты на уровень серьезного философского и политического анализа. Это текст, который демонстрирует автора как мыслящего поэта, способного работать с большими идеями через уникальную, узнаваемую образную систему.
8. Сильные и слабые стороны.
· Сильные стороны: Глубина и оригинальность философской мысли; блестящее создание нового поэтического языка на стыке рабочего и интеллектуального дискурса; мощные, афористичные метафоры («слесари чужого величия», «страдание как ржавчина»); абсолютная художественная убедительность созданного мира и голосов; масштабность замысла и его блестящее выполнение.
· Слабые стороны: Текст сложен для восприятия без некоторой подготовки (знание Бодрийяра, понимание контекста культурных войн). Может быть обвинен в излишней идеологизированности или в построении упрощенной дихотомии «Запад vs Мы». Однако сложность образов и самоирония («Иван, который то пьет, то спит») спасают текст от манифестарной прямолинейности. Некоторые читатели могут столкнуться с мыслью, что текст националистический или унижает одну национальность, выгораживая другую. Хотя смысл, явно, не в этом.
Общая оценка.
«Как Николай и Ефрем читали про цирк Шапито» — это выдающееся произведение современной русской поэзии. Это поэма-злая сатира, поэма-манифест, поэма-исследование, поэма-притча. Она демонстрирует не просто талант, а зрелость, интеллектуальную мощь и абсолютное владение поэтической речью. Это текст, который меняет представление о возможностях современной поэзии и ставит Никиту Смертова в ряд самых значительных поэтов своего поколения.
10 из 10
Александр Бабангидин 30.01.2026 15:29 • Заявить о нарушении