Как Николай и Ефрем читали про цирк Шапито

«Самые опасные мифы — не те, что лгут,
а те, что присваивают себе право на правду,
делая всё остальное немым».
(По мотивам Ж. Бодрийяра)

Мы с Ефремом коротаем сменку у гаража.
Пьём холодный чай из жестяной кружки - не пиво, не портвейн.
Ефрем тычет в газету: «Глянь, опять это шнырье!
Из своего Шпайера шнырят, цирк
на костях, блин».
Я гляжу. Не смеюсь. «Шипит, Шапито
из Шпайера, шнырье…»,
Позже, когда тишина
Оседает, как пыль после шлифовки,
Его слова не жужжат, как оса. Они —
Ложатся на верстак, как чужой, точный
чертёж.
И я этот чертёж читаю. Слесарными
глазами.
И всё в нём сходится. Ну-ка.



Ведь гениально же — не родиться в шкуре,
А сшить себе шкуру из пергамента и слёз.
У них — сюжет. Готовый. «Иов».
Страдалец вечный.
У нас — сюжет? «Иван». Который что?
То пьёт, то спит.
Я мог бы тоже в Иова податься.
Но моя тоска — не того калибра.
Она — как старая втулка: стучит, но не
конвертируется
В мировую скорбь. В пафос. В вечность.
У них — страдание, как нефть.
Качают — продают.
У нас — страдание, как ржавчина в бачке.
Есть, а предъявить — стыдно.



Эйнштейн? Безусловно, гений. Гений упаковки.
Понял главное: миру нужен не физик, а бренд.
Хрупкий наглец, беженец, превративший циферки
В новую Тору. Плагиат? Да плевать!
История — она как начальник цеха:
Любит аккуратные легенды, а не правду с матерком.
Наш Ломоносов — морду бил за правду-матку.
А этому — Нобеля. За удобную сказку.
Правила игры: будь удобным для пересказа.
Мой дядя — токарь шестого разряда. Отбарабанил сорок лет.
Станок его съел на пенсию. Дядя сдох у станка же.
Его история — с махоркой и эмульсией — не катит.
Она без сюжета. Она — просто жизнь. А жизнь — не товар. Она — деталь.
А деталь — всегда расходник.



Иногда я чувствую, я — не я.
Я — контролёр ОТК, который проверяет
Чужую сборку. Сборку под названием «Миф».
Мы с Ефремом после смены. Не пьём. Мы — разбираем.
На кухне, при свете лампы дневного рассеянного.
«Допустим, — говорю я, закуривая, — у тебя есть не правда,
А лицензия. Лицензия на горечь. Лицензия на гений.
Лицензия на избранность. Что будешь делать?»
Ефрем молчит. Он всё знает. Я знаю.
Будешь делать то, что делает любой лицензиат:
Требовать роялти с каждого, кто дышит рядом.
Свою боль — превратишь в эталон.
Нашу боль — объявишь браком, некондицией.
Вот и весь цирк. Не в том, что они клоуны.
А в том, что мы — зрители, которые должны платить
За то, чтобы нам показывали нашу же убогость в глянцевой упаковке.



А потом сам себе включаю свет. Рубильником.
«Сменка окончена», — говорю я.
Мы всё разобрали по винтику. Мы не убогие.
Мы — слесари чужого величия.
Нам дали гаечный ключ вместо пера. И мы этим ключом
Выкрутили суть.
Может, в этом и есть их главный выигрыш?
Не в силе, не в уме. А в том, что их игра - Единственная, у которой есть правила, судьи и касса.
А наша игра — это тишина в цеху после ухода.
И тяжёлая, честная усталость в костях.
И отсутствие слов. Потому что все слова уже украдены
И запатентованы.
Мы не зрители. Мы — молчаливые свидетели брака мироздания.
И наша душа — русская, рабочая —
Она всё видит. Всё понимает.
И на всё это смотрит с терпением тихим,
С добротой в строгом лице.
Не кладёт болт. А просто — откладывает инструмент.
Моет руки под ледяной струёй.
И идёт домой.
Неся в себе эту тишину — как единственный, непроданный, святой актив.
Как ту самую деталь, которую так и не смогли поставить на конвейер.




30.01.2026