Отец солдата

Плывет в тоске необъяснимой
сквозь стужу, треск и канонаду
с душевной болью нестерпимой
и, замерзая, как в блокаду,
ночной прохожий нелюдимый
бредет в промерзшую квартиру,
где нет давно его любимой.
Идет он, сирый.

Он там живет один на кухне
жжет  газовые все конфорки.
Мир осыпался, гнил и рухнул -
тоску не выгнать из подкорки.
Он на войне лишился сына,
узнал до дна кромешность ада.
Горят огнем конфорки синим,
тоску им объяснять не надо.

Ведь тела так и не вернули,
и сына не похоронили.
Снотворные он пьет пилюли,
чтоб с ним проститься, копит силы.
Он греет чай себе с мороза,
глядит в айфон после зарядки,
узнать про новые угрозы
и что в остатке.

А из Москвы над ним смеются,
и его горю сильно рады.
Да мог ли разум его куцый
постичь, что там такие гады.
А что б сказал печальный Бродский,
узрев вот эту всю картину?
Отвел глаза бы от уродства?
Пнул Украину?

Плывет в тоске необъяснимой
кораблик утлый и убогий.
На кухне газ неугасимый
горит, но все же стынут ноги.
Под одеялами в одежде
он спит - теперь такие нравы.
А жизнь сломалась без надежды,
качнувшись влево, после вправо.