Дрожь фонарей

Дрожь фонарей вокруг в морозной вечерней пугающей дымке.
И снова озябшая скука–сука чертит где-то внутри меня
Дряблой рукой с двумя силуэтами лихорадящую акварель!

К лешему! К самому нелюбимому родственнику,
Тому, кто живёт в далёкой холодной губернии,
Завидуя, громко плюясь и губы напрягши всех кляня,

Выгнать к нему гостью непрошенную птицу-тоску,
Что прячет своих птенцов в моей заиндевевшей ухмылке.
Бросить туда, где нет на дорогах гудящих заторов,

И тётки в банки с бледным, как белая ночь, рассолом
Ловкими пальцами провинциалок кладут огурцы,
Варят мужьям липкий, похожий на нудную прозу кисель.

А я, как бродяга в мареве, из прокуренной камеры
Ту с силуэтами акварель, что к сорока приближается градусам,
Молча в горячке несу по скользким кусачим пандусам

Изо льда и снежного крошева,
Храню, как пиджак изношенный
Тремя поколениями чудаков,

Которых милые-прехорошенькие девицы
Ведут в бесконечность познания,
В ту, где тускнеют лица,

Где крутит пурга страницы,
Где снег, превращаясь в правды крупицы,
Стонет от боли и ожидания мокрой,

Противной весны и вечного насморка.
Мёрзнет-дрожит от моей ухмылки земля.
Бесконечная серость, серость в столице.

Ведь те силуэты, а не ты и не я,
Не пожалеют о каждой пройденной вместе версте.
Но сорок уже не предел, снимаю пиджак изношенный

И быстро сую первому встречному, как бы, прохожему
С чистой ухоженной рожею, с нежною розовой кожею,
Юноше-простаку. Ку!

Пусть крутят теперь его за нос
Милые-хорошенькие девицы.
Жду, когда добежит-доскачет внутри меня двести тридцать по Цельсию.

Только тогда пыхнет, чернея бумага.
А я уползу, уйду, убегу, пусть горит акварель.
В морозной вечерней пугающей дымке только лишь дрожь фонарей!