Иосиф Бродский

Я с родителями отдыхал летом в Пярну . Мне только что исполнилось 15. Почему-то тогда в Пярну западные голоса, кроме Свободы, почти не глушили, и в комнате, которую мы снимали, был постоянно включен транзистор. Так я впервые услышал это стихотворение.  И за эту минуту пока я его слушал, со мной что-то случилось. Я буквально почувствовал, что я в этот момент меняюсь. Что теперь я уже буду какой-то другой я. Я, плюс это стихотворение. Естественно, когда ты подросток, это все гораздо ярче, острее. С возрастом оно постепенно уходит. И в конечном итоге превращается только в попытку воскресить воспоминание о том, как ты это чувствовал когда-то. Но все равно, именно тогда я впервые понял, что слова записанные в столбик могут сделать с человеком. Сегодня 30 лет со дня смерти автора. А тогда он был еще довольно молодым человеком.

Как бессчетным женам гарема всесильный Шах
изменить может только с другим гаремом,
я сменил империю. Этот шаг
продиктован был тем, что несло горелым
с четырех сторон — хоть живот крести;
с точки зренья ворон, с пяти.
Дуя в полую дудку, что твой факир,
я прошел сквозь строй янычар в зеленом,
чуя яйцами холод их злых секир,
как при входе в воду. И вот, с соленым
вкусом этой воды во рту,
я пересек черту
и поплыл сквозь баранину туч. Внизу
извивались реки, пылили дороги, желтели риги.
Супротив друг друга стояли, топча росу,
точно длинные строчки еще не закрытой книги,
армии, занятые игрой,
и чернели икрой
города. А после сгустился мрак.
Все погасло. Гудела турбина, и ныло темя.
И пространство пятилось, точно рак,
пропуская время вперед. И время
шло на запад, точно к себе домой,
выпачкав платье тьмой.
Я заснул. Когда я открыл глаза,
север был там, где у пчелки жало.
Я увидел новые небеса
и такую же землю. Она лежала,
как это делает отродясь
плоская вещь: пылясь.