Старуха-шаманка

Вечерело не по часам, а по запаху. Воздух наполнился ароматом мокрой коры и грибов, которые просыпаются только тогда, когда солнце уже зашло. Я стоял у развилки двух ручьёв, текущих с одного холма в противоположные стороны, и смотрел, как старуха ломает сухие ветки. Она делала это не для костра — костёр здесь, на этом склоне, был бы оскорблением ветру. Она ломала их, чтобы услышать, как внутри ствола звучит лето, которое в нём прожило, прежде чем засохнуть.

— Ты несёшь железо? — спросила она, не оборачиваясь. Её голос был таким, будто он шёл не из гортани, а из земли, оттуда, где корни упираются в материк.

Я кивнул, хотя она не видела. Мой рюкзак был набит: фотоаппараты, блокноты, образцы пород, компас. Всё это железо, всё это отягощение, которое я тащил с собой, как якорь, чтобы не унестись ветром прочь от реальности.

— Оставь здесь, — сказала она, бросая ветку в воду левого ручья. Ветка поплыла вправо, против течения. — Железо здесь спит. Оно мешает слышать, как корни растут вниз, к центру.

Мы пошли вверх по склону, где деревья не росли, а стояли — обугленные стволы двадцатилетней давности, когда молния ударила в середину холма и выжгла всё живое. Старуха двигалась так, будто её ступни не касались мха, а скользили по поверхности, не раздавливая его. Я же проваливался каждый второй шаг, и мои ботинки наполнялись водой, холодной, как чешуя змеи, которую я видел здесь утром.

— Ты ищешь песни? — спросила она, когда мы остановились перевести дыхание. Ветер гнал облака так низко, что они цеплялись за сухие верхушки деревьев.

— Я ищу тексты, — сказал я. — Записи о происхождении огня. О том, как люди научились видеть невидимое.

Она рассмеялась.

— Тексты — это следы. Следы от ног, которых уже нет. Ты хочешь изучать следы, а не ходьбу. Но ладно. Иди за мной. Только не оглядывайся. Если оглянёшься — увидишь свою тень, а тень, когда её видят, начинает стесняться и прячется. А без тени ты не сможешь вернуться.

Мы вышли на поляну, которая была слишком идеально круглой, чтобы быть естественной. В центре росло одно дерево, но оно росло вниз — его ветви уходили в землю, а корни торчали вверх, раскачиваясь на ветру. Земля под ним была вспахана не плугом, а чем-то живым, что двигалось по спирали.

— Здесь перевернуто, — сказала она. — Здесь время идёт не вперёд, а вглубь. Каждый момент — это слой, как у лука. Ты думаешь, что живёшь в одном времени, но ты живёшь во всех сразу. Просто твоя кожа — это фильтр, который пропускает только один слой, чтобы ты не сошёл с ума.

Она села на корточки и начала собирать камни. Не большие, такие, что помещались в ладони. Она складывала их в фигуру, которая не была ни кругом, ни крестом. Это была спираль, но спираль, которая заканчивалась в самом начале, замыкаясь на себя так плотно, что начало и конец были одной точкой.

— Это каменная чаша, — сказала она, не поднимая глаз. — Она наполнена тем, что было до слов. До того, как мужчины сказали, что они — хозяева огня. До того, как они сказали, что женщины не могут входить сюда, потому что у женщин — впадина, а у мужчин — выступ. Они не поняли, что впадина — это уже дверь. Что впадина — это небо, которое смотрит внутрь себя.

Она взяла мою руку. Её ладонь была сухой и шершавой. Она положила мою руку на камни, и они были горячими, хотя лежали на холодной земле, и солнца уже не было.

— Закрой глаза, — сказала она. — Не те, что смотрят наружу, а те, что смотрят внутрь. Те, что находятся за глазами.

Я закрыл. И тогда я почувствовал, как что-то открывается. Не в голове — в ладони. Я чувствовал, как песок, который был здесь миллион лет назад, когда это было дном моря, трётся о кожу. Я чувствовал, как пальцы, которые будут здесь через тысячу лет, касаются того же камня. Всё это было сейчас, в этой точке, которая не была точкой в пространстве, а точкой в плотности, в насыщенности бытия. Это не было видение — это было осязание времени, его фактуры, его зернистости.

— Ты чувствуешь? — спросила она. — Это не прошлое и не будущее. Это толщина. Мужчины-шаманы говорят, что они летают вверх, к небу. Они лгут. Они не летают — они падают вглубь, но называют это полётом, потому что боятся глубины. Женщины не летали. Женщины просто стояли здесь и позволяли глубине подняться к ним. Потому что глубина — это то же самое, что высота, только смотрит в другую сторону.

Я открыл глаза. Старухи не было. На её месте стояла молодая женщина, но это была та же самая — я узнал её по жесту, по тому, как она держала голову. Или, может быть, это была её прапрапрабабка, или та, кем она станет. Время на поляне было не линейным, а радиальным, расходящимся из центра, где стояло перевернутое дерево.

— Ты думаешь, я целительница? — спросила она. — Нет. Я та, кто показывает швы. Видишь? — она провела пальцем по воздуху, и за её пальцем оставался след, как от острого ножа на ткани. — Здесь всё сшито. Жизнь и смерть. День и ночь. Ты и я. Но швы — это следы от того, что пытались сделать цельным то, что должно быть разорвано. Чтобы свет проникал сквозь разрывы.

Она взяла один из камней и бросила его вверх. Камень не упал. Он повис в воздухе на уровне её глаз, кружась медленно, как планета, потерявшая ось.

— Это твой двойник, — сказала она. — Тот, кто родился первым, когда тебя ещё не было. Ты — только тень от него. Но тени боятся темноты, потому что в темноте они видят себя настоящими. Ты боишься темноты?

Я не успел ответить. Ветер усилился, и камень упал, но упал не на землю — он упал в мою руку, стал тяжёлым, горячим, живым.

— Возьми его, — сказала она. — Это твой глаз, который видит всё сразу. Не используй его, чтобы смотреть. Используй его, чтобы помнить, что видение — это всего лишь один способ прикосновения к миру. Есть ещё слух, есть нюх, есть вкус крови на языке. Есть ощущение, когда кожа понимает, что она — не стена между тобой и миром.

Когда я пришёл в себя — если я действительно пришёл — я стоял один на поляне. Дерево стояло прямо, как и положено, корнями вниз. Ветра не было. В моей руке лежал камень, гладкий, с отверстием посередине, как у древней пряслицы. Рюкзак стоял у подножия холма, там, где я его оставил, но теперь он казался ненастоящим, плоским, как картонная коробка.

Я спустился вниз. Моих записей в блокноте не оказалось — страницы были чистыми, хотя я помнил, как писал. Но я помнил вкус камня. Он был солёным, как кровь, и горьким, как желчь, и сладким, как молоко, которого я не пил с детства.

В долине я встретил охотника. Он спросил, видел ли я старуху. Я показал камень. Он кивнул и сказал:

— Она не шаманка. Она — дыра в реальности. Шаманы зашивают дыры, чтобы люди не проваливались. Она разрезает швы, чтобы люди видели, что за ними. Ты теперь будешь видеть швы. Это не лечит. Это просто другая болезнь. Но более редкая и неизлечимая.

Я вернулся в город. В отчёте я написал, что изучал геологические аномалии в районе вулканического происхождения. Никто не спросил, почему я не сделал ни одного снимка. Камеры в рюкзаке оказались исправны, но плёнка была чистой, как снег, который ещё не решил, упасть ли с неба, или остаться там, в облаках, где всё существует одновременно, и где нет ни впереди, ни назад, а только толщина бытия, которую можно ощутить ладонью, если перестать бояться, что порежешь кожу от её остроты.