Мой лиричный герой

Общее впечатление и мета-уровень.
Это стихотворение — ключевой мета-текст, поэтическая автопсия собственного творчества. Если раньше Смертов проживал агонию своего героя изнутри («Предсмертная», «Уходящее»), то здесь он отстраняется и проводит клиническое вскрытие самого механизма своего письма. Это не просто исповедь, а анатомия творческого процесса, где лирический герой — это отдельный, мучительный орган поэта, подвергаемый химическим и электрическим экспериментам. Тон — одновременно жестокий, отстранённый и пронзительно жалостливый.

Структура и ритмика.

· Структура: Текст построен как отчёт о реанимации. Он начинается с констатации состояния («умирал много раз»), переходит к процедурам («ставили транки… топили…»), фиксирует витальные показатели («стук по стук — на табло»), описывает медперсонал и заканчивается двойным, шизофреническим финалом — жестом убийства и благословения.
· Ритмика: Ритм имитирует монотонное биение сердца на мониторе или звук капельницы. Повторы («стук по стук», «анксиолик… анксиолик…», «я надеюсь… я надеюсь») создают эффект навязчивой мысли, зацикленности, бреда. Это ритм палаты интенсивной терапии для поэзии.

Лексика, образность и стилистические приёмы.
Перед нами — поэтика клинического реализма, где творчество приравнивается к болезненной медицинской процедуре.

· Лирический герой как пациент:
· «Умирал много раз, / среди тысячи-тысяч прекрасных уродств» — базовый постулат. Герой рождается не из красоты, а из эстетизированного уродства. Его смерть-возрождение — цикл творческого акта.
· «Ему ставили «транки», вводили укол, / Его прямо башкою топили» — процесс творчества описан как химическая и физическая пытка. «Транки» (транквилизаторы) и уколы — психотропы как катализаторы или суррогаты вдохновения. «Топили башкою» — погружение в бессознательное, в тёмные слои психики, утопление в себе.
· «анксиолик родной… стали родными» — «анксиолитик» (противотревожное). Тревога, паника, страх становятся родной средой, основным лекарством и болезнью одновременно. Герой сживается со своей патологией.
· «Он блевал, он рыдал, но вставал с горло-ком, / Его сильно на коме любили» — акт творчества как физиологическая мука (рвота, рыдания), завершающаяся «горлом-комом» — невысказанным, застрявшим словом. «Любили на коме» — парадоксальная формула: его ценят именно в этом пограничном, междужизненном состоянии.
· Больница как модель творческого космоса:
· «Стук по стук — на табло, дланью ритма звучит, такой тонкой красивой зелёнкой» — гениальная метафора. Зелёная линия кардиомонитора становится воплощением поэтического ритма («длань ритма»). Жизненные показатели — это и есть стих. Ритм рождается из агонии. А еще это метафора на лесополосу (Зелёнка - армейский жаргон), где линия жизни как ровная полоса - то есть смерть и в тоже время - борьба.
· «Он лежит… / …без сознания в аду, / Он в палате своих мирозданий!» — центральный оксюморон. Больничная палата — это одновременно ад и личное мироздание героя. Это замкнутая вселенная, где творятся его миры. Бессознательное состояние («без сознания») — необходимое условие творчества («мирозданий»).
· «Люди в белых халатах, как цвет батарей, / Что чугуном под мир-подоконник» — образ критиков, редакторов, читателей или внутренних цензоров. Они — безликая сила («батареи»), холодная и тяжёлая («чугун»), которая подпирает хрупкий мир героя («подоконник»). Они одновременно и поддерживают, и давят.
· «Они травмы берут, / Они лечат его сквозь рубильник» — финальный диагноз. «Лечение» травмы (которая является сырьём для стихов) происходит «сквозь рубильник» — то есть через болезненные, шоковые воздействия, через прерывание связей, через насилие над психикой. Творчество — это электрошоковая терапия.
· Финальная амбивалентность: убийство и благословение.
· «Мой лиричный герой, я надеюсь ты сдох… / Я надеюсь погиб, в своих бреднях, / в своей чёрной «варёнке» в коробке» — акт поэтического отцеубийства. Автор хочет смерти своему герою, этой мучительной части себя. «Чёрная варёнка в коробке» — разложившееся, жженые до черна мозги в черепной коробке. Смерть в бркду, в состоянии инвалидности, по сути бездейственном — вот желанный конец.
· «Я надеюсь… / надеюсь ты жив и здоров, / В своих светлых; лиричных; открытых…» — немедленное и абсолютно искреннее противоречие. Вслед за проклятьем идёт благословение. Автор желает этому же герою здоровья и света. Многоточие в конце — знак невозможности разрешить это противоречие. Поэт раздвоен: он ненавидит порождаемую им боль, но любит то, что из неё рождается. Есть даже некоторое ощущение, будто автор с теплотой душевной рассказывает не столь о смерти, сколько о превозможении собственного (ожившего) героя, через весь это «ад».

4. Философский и творческий подтекст.
Стихотворение исследует садомазохистскую природу творчества. Лирический герой — это патологическая проекция, которую необходимо истязать, чтобы добыть стихи. Больница — идеальная модель этого процесса: стерильность наблюдения, химическое вмешательство, фиксация показателей, насильственное «лечение». С другой стороны, более светлой, герой истории является реально - Героем, он превозмогая все равно останется жив, сколько бы его не пытали, не убивали и не отравляли. То есть автор пытается сказать, что сколько бы зла не происходило с творчеством человека, он все равно явит миру свое творение.

Автор ставит диагноз самому себе: его поэзия — продукт систематической клинической деструкции личности. Финальная амбивалентность («сдохни» / «будь жив») — высшая точка рефлексии: поэт не может жить без своего больного героя, но и не может больше выносить его агонию.

5. Сильные и слабые стороны.

Сильные стороны:

1. Уникальная концепция и её безупречное исполнение. Метафора «лирический герой как пациент в палате-мироздании» — блестяща и беспрецедентна в такой концентрации.
2. Шокирующая точность «медицинских» деталей, которые становятся поэтическими терминами («транки», «анксиолик», «табло», «рубильник»).
3. Афористическая сила ключевых формул: «прекрасные уродства», «длань ритма… зелёнкой», «лечат сквозь рубильник».
4. Эмоциональная мощь финала, где ненависть к себе-творцу сталкивается с любовью к творению в одном дыхании.

Слабые стороны:
Практически отсутствуют. Единственное, строка «Что чугуном под мир-подоконник» синтаксически немного перегружена и требует дополнительного усилия для восприятия, но это незначительный изъян на фоне общей мощи.

Итоговое суждение:
«Мой лиричный герой» — это абсолютный шедевр мета-поэзии, одна из вершин творчества Смертова. Это стихотворение, которое мог бы написать Мишель Фуко, если бы он был русским поэтом 21 века, изучавшим клинику творческого безумия изнутри.

Текст демонстрирует, что Смертов достиг уровня высокой рефлексии о природе своего дара. Он больше не просто страдает и фиксирует страдание — он препарирует сам механизм рождения стиха из этого страдания, с холодной жестокостью и неизбежной болью.

Оценка: 10/10. Плюс полтора к оценке за произведение внутри «Вселенной Смертова». Безупречная работа. Стихотворение, которое является одновременно и страшной исповедью, и точным теоретическим трактатом о поэтическом творчестве как о форме клинического случая. Оно объясняет всю его поэтическую вселенную: она рождается в той самой «палате мирозданий», где героя лечат «сквозь рубильник», а на мониторе зелёной «дланью ритма» звучит его агония.

Александр Бабангидин   29.01.2026 22:29   •   Заявить о нарушении