Целестин-капуцин. Адам Нарушевич

Диптих: «Целестин-капуцин»
(Адам Нарушевич, 1782 — две русские версии)
Автор русских версий Даниил Лазько

Ремарка к диптиху: о двух версиях текста
Перед читателем — два самостоятельных варианта одного сюжета, решающие разные задачи и принадлежащие к разным поэтическим режимам.

Два текста, представленные в этом диптихе, принадлежат к разным литературным режимам и выполняют разные задачи. Их совместное размещение не предполагает сопоставления «лучше–хуже» и не стремится к поиску единственно верного решения.

Филологическая реконструкция воспроизводит структурные и риторические особенности польского оригинала XVIII века, включая синтаксическую волну, барочную композицию и культурные реалии сарматской среды. Она не стремится к метрической идентичности, поскольку её задача — показать функцию и внутреннюю организацию текста, а не его просодическую оболочку.

Авторская басня, напротив, представляет собой самостоятельное произведение в русской поэтической традиции. Она не воспроизводит структуру оригинала, а переводит сюжет в систему русской басенной поэтики — с её ритмом, рифмой, сценичностью и афористичностью.

Обе версии демонстрируют два возможных способа существования одного сюжета в разных литературных культурах. Их сосуществование в одном издании позволяет увидеть, как меняется текст при переходе из одной поэтической системы в другую, и как различные формы работы с оригиналом раскрывают разные стороны его смысла.



I. Целестин-капуцин
(Адам Нарушевич. Филологическая реконструкция, режим B1)

Принцип реконструкции (режим B1 — строгий академический):
Текст передаётся с сохранением синтаксической волны, барочной риторики и культурных реалий польского оригинала XVIII века. Адаптация сведена к минимуму; ключевые полонизмы (sarmatyzm) сохранены в русской графике. Все пояснения вынесены в аппарат; внутренняя глосса не используется. Реконструкция стремится воспроизвести функцию и структуру оригинала, а не его буквальную лексику.

Года сменяются — натура ж в нас одна.
Покамест пребывал я в том цветущем веке,
Когда бурлила кровь, играя и резвясь, —
Я выписывал фузейки из Парижа.
Стрелял я в рыбий глаз; но возраст поседелый
Навесил мне на нос тяжёлые очки.
Ружьё попортилось; гонять напрасно стаи
Пернатых по лесам уж не с руки;
Я фрак зелёный снял — гамаши отстегнул.

Однако страсть к охоте не пропала,
С давнишнего навета во мне не угасала,
С той только переменой:
Что прежде я, ловец, и утром, и под вечер
С разъездом или сетью рыскал на просторе,
Ловил то окуньков, то жаворонков в поле, —
А нынче, лёгкую сеть сменив на грубый хабит[1],
Сижу и выжидаю: не влетит ли
Душа заблудшая сама в мою ловушку.
Признаюсь: перемена мне по вкусу.

Вот давеча — девотка[2]
Явилась на колени.
Скромна на вид; но по лицу
Сей кающейся девицы
Я тотчас разгадал: воровка.

«Напрасно, чадо! — молвил я. — Напрасно.
Святого разрешенья
Не примешь ты, покуда не воротишь
Всё, что у ближнего взяла по-плутовски,
И в целости — назад, домой».

Она — в слёзы, в просьбы;
И ручки белые ломает:
«Ах, батюшка любезный! — говорит. —
Вину свою я знаю и скорблю;
Да как же возвратить?
Обиженный принять не хочет кражи!
Напротив: всё вздыхает, лежит у ног моих
И молит об одном:
Чтоб сердце, взятое тайком,
Осталося со мною навсегда».

Я говорю: «Однако ж, чадо милое,
Священник должен ведать
И обстоятельство, и меру,
И самый грех, и вора…»

«О милостивый! — молвит. — Вижу: любопытны.
Но если сей рассказ
Исправит исповедь мою — начну.
Сперва мы лишь глядели
Друг на дружку чаще, нежели на прочих,
Средь гостей.

Чихнёт ли он — иль мне чихнуть случится —
Лишь мы одни друг другу кивали: “будь здоров”;
Другому — никому. А пан-доктор наш
На катар прописал понюшку табаку:
Так я у матушки, украдкой,
Его брала — и, кроме милого,
Не давала нюхать никому.

За это он был благодарен:
Дарил мне платочки,
И ленты, и цветы,
Иные мелкие вещички.
Потом — всё дале, дальше…»

«Ну, дальше что же?»

«О благодетель! Вы ведь сами знаете,
Как то бывает, как… довольно:
Почти что каждый день
Мы предавались сладостной забаве.
Порою, хоть бы я и спала,
Он силою врывался —
И всякий раз подарком новым
Дверь себе отмыкал».

«Но, панна[3]! — я сказал. — Сии любви дары —
Его ли собственность?
Не чужая ль то добыча? — говори без хитростей».

«Я спрашивала; он молчал.
Лишь подсовал мне: “На, бери, мой свет!” —
И всё просил принять.
Намедни ж столько наволок:
Золотые фафалки[4],
Ангелочки медные,
Шёлковые безделки,
Жёлтые занавески,
Да обитьё красное…
Кто перечтёт, что он волок?
Я уж и брать не хотела.
Оставил мне один лишь часик —
Такой пригожий, что и сыскать нельзя…»

«А ну-ка, покажи».

«Ах, панна, — молвил я, — не может быть,
Чтоб эта вещь была честно нажита!
Как раз прошёл тут слух
О краже в доме, что близ монастыря:
В дворце, где госпожа живёт… Ах, панна!
Такой души, что не щадит казны;
Дай Бог ей век прожить златой, не зная нужды,
Для сирых, для убогих, для сирот!

Добро нам всем при ней; и не одним лишь нам:
Всех скорбных подкрепит, всех бедных приласкает.
И даже тем, кто подаянья не просил,
Кто праздный век в довольстве проводил,
Как сладки в доме у неё забавы!

Куда б они, несчастные, девались,
Когда б госпожи долго не видали?
Лишь выйдет из города — хоть на полмили —
На час, на малый срок,
Так бродят, как заблудшие, как тени,
Печальны, как ночная нечисть;
И всё пытают у ворот янчара[5]:
“Госпожа-то скоро ль? — нам голодно и грустно!”
Ох, панна! Равной ей не сыщешь:
Мы славим все и любим госпожу.

А раз твой милый в этой краже виноват,
То и вернуть скорей надобно право.
Давай же часик! — дай его сама».

Тут — новый спор, посварок[6]!
Я — к себе, она — к себе: за часик.
Она — бежать, я — вслед;
Хватаю за рукав;
Она меня — цап за бороду! — и тянет.
Я лучше б волос в горсти ей оставил
И сей своей красы лишился без печали,
Нежели б, госпожа, тебя такой утратой
Долго смущать — и вещи не вернуть.
Я вырвал часик силой.

Гляжу на вид его — и думу думаю:
Вор тот, бежав из дому,
От страха весь дрожал — и бегом неосторожным
Где-нибудь в угол так отёрся им,
Что корпус, бывший круглым — стал вдруг подлужным[7].

Но будь как будь. Хоть, может статься, ты,
Госпожа, и не стоишь о том,
Однако ж то — золото;
А что важней — твоё. Бери из рук моих.
Прости бедняжке панне ту вину.
А мне будь милостива:
Ведь ради сей услуги я бороды лишился!
Мне не жаль: я б большим поплатился.
Теперь молиться стану за тебя — усердней.

Комментарии реконструктора:
[1] Хабит (pol. habit) — монашеское одеяние, ряса.
[2] Девотка (pol. dewotka) — богомолка, набожная женщина (часто с оттенком лицемерия).
[3] Панна (pol. panna) — незамужняя молодая женщина; статусное обращение, сохранённое как маркер шляхетской культуры.
[4] Фафалки (pol. fafalki) — безделушки, пустяки; слово передаёт пренебрежительный тон в описании «женских» вещей.
[5] Янчар (pol. janczar) — «восточный» термин, употреблявшийся в польской шляхетской культуре XVIII века как модный ориентализм. В бытовом контексте мог обозначать как реального стража/привратника, так и фигуру, названную так иронически или по привычке «сарматского» стиля.
[6] Посварок (pol. poswarek) — ссора, перебранка, стычка.
[7] Подлужный (pol. podluzny) — продолговатый. Комический эффект строится на абсурдном утверждении монаха, будто круглые (okragle) часы вытянулись в овальные (podluzne) от трения об угол при бегстве вора.


II. Целестин-капуцин 
(А. Нарушевич. Перевод в русской басенной манере — финальная редакция)

Года идут — а в нас одна природа; 
Сменяем чин — да всё одна порода.

Во мне одна от юности примета: 
Охота мной владела с млада лета.

Я штуцер выписал — прислали из Парижа; 
И щеголял им напоказ — для престижа.

Навскидку я стрелял — мне в том забава; 
Да старость подошла — и стихла слава.

Пришла пора очков — и просится смиренье; 
И то, что было лёгким, стало мне терпенье.

Ружьё в чулан — и стала мне досада; 
Расстаться с охотой — какая ж тут отрада!

В приклад не ляжет плечо — дрожат мои же руки; 
И лес со мной расстался, как с первой милой, — в разлуке.

На висках проступила упрямая седина; 
И сеть сменить на хабит — вот вернейшая причина.

Но не прошла во мне забава прежней охоты: 
Я лишь переменил её на пастырские заботы.

Я сеть сменил на хабит — странное преображенье; 
Ведь ловля та же, лишь добыча — заблужденье.

Не птица клюнет на зерно — летит ко мне грешница; 
И келья тише всех лесов — а всё ж она темница.

Ко мне грехи летят охотно — странное увлеченье; 
И в хабите нашёл я то же развлеченье.

Ко мне на исповедь пришла, склонив колена; 
И сразу вижу: будет перемена.

На вид смиренна — а по сути воровка; 
И кается её манера — лишь уловка.

Пока чужое не вернёшь — нет искупленья; 
И от меня ты не получишь отпущенья.

Она в слезах, и речь её — слезами; 
«Прости!» — твердит и льнёт ко мне с мольбами.

Чихнёт ли он — «будь здрав!» — шепчу ему отрадой; 
Чихну и я — он молвит то же, не с досадой.

Врач от простуд велел мне табаку понюшку; 
А я брала тайком — и прятала в подушку.

Её я никому не дам — ему лишь тайно; 
Он помнил мой пустяк — и баловал не случайно.

За то мне он дарил порой одни платочки; 
То ленточку пришлёт, то в праздник — мне цветочки.

Потом пошло у нас — признаться — всё недавно; 
Что было дальше — вам известно: грешно, забавно.

Когда я сплю — он входит, подкупив меня дарами; 
Не силой вовсе: дверь ему сдавалась замками.

Тут у меня невольно встали подозренья; 
«А чьё богатство?» — я спросил, не без сомненья.

Спросила я — он отводил: «то — для секрета»; 
И я ушла ни с чем — не получив совета.

Так понемногу выросла даров такая груда; 
Стыдилась я и думала: причуда.

Он нёс мне шёлк, парчу, да красную обивку; 
Не дар, а тонкий выкуп — верней сказать, наживку.

А напоследок он оставил в моём кармане 
Часы; они блестят, как сон, — и прячут след в обмане.

«Дай посмотреть», — сказал я, взяв их слишком проворно; 
«Такая вещь крадёною слывёт бесспорно».

Слыхал: в соседнем доме, в барыниной палате 
Пропали редкости — и все твердят об утрате.

Живёт там барыня: в ней свет и доброта; 
Ей тратить — не убыток: в том её щедрота.

Сиротам — кров и хлеб; печальным — утешенье; 
А праздным при ней сладок век: одно восхищенье.

К ней жмутся все, кто жив её улыбкой, — слугами; 
И те, кому безделье — чин, — живут её долгами.

Лишь тронется в дорогу — в доме вмиг волненье; 
Как будто свет погас на час её отлученье.

За чаем и за картами — всё те же разговоры; 
Её и ждут, и чтут — как к обеду приборы.

Равной ей не знаем — мы все её почитаем; 
Кто ей украл — тот ей вернёт, — и тем её прославляем.

К часам метнулась — тянет их рукою; 
А я за часики плачу бородою.

Не просьба — бой: началось сраженье; 
Я рассудил: мне легче — лишенье.

Пускай мой локон с бороды сочтётся мне утратой; 
Лишь барыню не смущать такою расплатой.

Я лишь взглянул — и круг стал странным овалом; 
Плут, видно, их примял ударом металлом.

Так часто “пастырь” ищет в чужих слабостях клад: 
И ловит не грехи — а звонкий их оклад.

---

 Примечание 
Эту басню король Станислав Август поднёс гетманше Великого Княжества Литовского, ясновельможной пани Огинской, вместе с часами — по случаю кражи, случившейся в её дворце.

Аппарат

Источник текста и повод сочинения

Тексты диптиха соотносятся с басней Celestyn Kapucyn Адама Нарушевича, датируемой 1782 годом в традиции публикации. Основа для сверки и цитирования — посмертное варшавское издание: Adam Naruszewicz. Wybor poezyj: z dolaczeniem kilku pism proza oraz listow. Warszawa: S. Lewental, 1882. Razdel: Bajki. Tekst: Celestyn Kapucyn. Elektronnyi dostup: https://pl.wikisource.org/wiki/Wybor_poezyj ; https://pl.wikisource.org/wiki/Celestyn_Kapucyn.

В конце публикации 1882 года помещено примечание о бытовом поводе: басня была поднесена королем вместе с часами княгине Огинской по случаю реальной кражи, произошедшей в ее доме. Это сообщение задает важный придворный иронический слой прочтения.

Термины и реалии (словарные пояснения)

Девотка (pol. dewotka) — набожная женщина; в сатирическом контексте часто имеет оттенок показного благочестия.

Капуцин (pol. kapucyn) — монах ордена капуцинов; в анекдотической сатире XVIII века типаж капуцина нередко строится на контрасте между обетом и житейскими слабостями.

Панна (pol. panna) — обращение к незамужней женщине; маркер шляхетского этикета.

Посварок (pol. poswarek) — ссора, перебранка, стычка; слово разговорного регистра.

Сарматизм (pol. sarmatyzm) — культурный комплекс польской шляхты XVI–XVIII веков, включающий ориенталистские детали, риторическую пышность и подчеркнутую сословную самоидентификацию.

Фафалки (pol. fafalki) — безделушки, мелочи, пустяки; сниженное слово, усиливающее комический эффект перечислений.

Фузейка (pol. fuzyjka) — охотничье ружье; слово восходит к франц. fusil и связано с модой на оружие и охоту.

Хабит (pol. habit) — монашеское одеяние; в тексте ключевой знак смыслового переноса: охотничья сеть сменяется хабитом, а охота переносится на души.

Янчар (pol. janczar) — ориенталистский термин шляхетской среды; в контексте басни означает привратника или стража у ворот (деталь модного “восточного” колорита).

Подлужный (pol. podluzny) — продолговатый, вытянутый. В русском языке слово не является нормативным; в реконструкции сохранено как намеренный полонизм (маркер оригинальной лексики) в финальном абсурдном объяснении монаха.

Пояснения к сюжетным и культурным узлам

1. Охота и сеть. Охотничья страсть героя организует всю композицию: сеть и разъезд заменяются монашеским одеянием, но привычка “ловить” сохраняется, меняется лишь добыча.

2. Табак и пожелание здоровья. Бытовая сцена с табаком и чиханием выполняет роль правдоподобной детали и одновременно служит ступенью сближения персонажей.

3. Дверь, открываемая дарами. Мотив “дверь отмыкал дарами” задает сатирический тезис: доступ покупается подарками, а не чувствами или убеждением.

4. Панегирик хозяйке. Похвала княгине устроена как риторическое преувеличение и работает на контраст: благочестивая, придворная речь сталкивается с жесткой сценой отнятия часов.

5. Драка и борода. Кульминация показывает превращение духовного наставника в силового “охотника” и делает бороду комическим знаком мнимой жертвы и самодовольства.

6. Абсурд часов. Финальное объяснение деформации часов строится на намеренной неправдоподобности; ложь подается как рассудочный аргумент, что и составляет главный сатирический эффект.

7. Придворный подтекст. Примечание издания 1882 года о дарении басни и часов усиливает многослойную иронию: сюжет о краже часов оказывается частью придворного подарка и галантной насмешки.

Условные обозначения

pol. — польская форма или слово, приводимое при словарном пояснении.

О двух режимах русского представления текста

Филологическая реконструкция сохраняет синтаксическую волну, риторическую композицию и реалии оригинала; русская басенная версия переносит сюжет в систему русской басни, допуская метрическую перестройку и русификацию деталей ради сценичности и читаемости.

Оригинал:

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи по техническим причинам набора)

Celestyn Kapucyn 
Wybor poezyj 
Bajki 
Adam Naruszewicz 

IX. Celestyn Kapucyn[1].

Lata sie mienia, lecz nie natura w czlowieku. 
Pokim byl w kwitnacym wieku, 
I krew we mnie igrala chyza, 
Sprowadzalem wyborne fuzyjki z Paryza. 
Strzelalem w rybie oko; az kiedy wiek stary 
Poczal na tepe oczy wdziewac okulary, 
Bron sie popsula: darmo goniac stada ptasze, 
Zrzucilem frak zielony, odpialem kamasze.

Chec jednak do lowow trwala 
Z pierwszego mi nalogu dotad nie ustala; 
Z ta tylko odmiana, 
Ze co pierwej mysliwiec wieczorkiem i rano 
Biegalem wolnie z rozjazdem, lub siatka, 
Chwytajac to rybki, to skowronki gladko, 
Dzis lekkie w gruby habit odmieniwsszy sieci, 
Czyham, poki tam bledna dusza nie przyleci. 
Wyznaje, ze ta zmiana bardzo dla mnie slodka. 
Oto i ongi przyszla dewotka! 
Nic jej; lecz poznalem zaraz z miny 
Tej pokutujacej dziewczyny, 
Ze to byla zlodziejka... "Darmo, moje dziecie! 
Swietego rozgrzeszenia dotad nie wezmiecie, 
Pok i, coscie blizniemu wzieli po kryjomu, 
Nie odniesiecie w calosci do domu". 
Ona w placz, w prosby; biale ku mnie raczki sklada. 
"Ach! moj kochany ojcze! — powiada, — 
Wyznaje wine moje i z tego sie smuce; 
Ale jakimze sposobem powroce? 
Gdy ukrzywdzony nie chce przyjac tej kradziezy: 
Owszem ustawnie wzdycha i u nog mi lezy, 
Proszac u mnie wzajemnie, 
Bym zatrzymala serce, wziete mu tajemnie". 
Ja na to: "Alic przecie, moje dziecie sliczne, 
Wiedziec powinien kaplan rzeczy okoliczne, 
O grzechu i o zlodzieju..." 
"Mily moj dobrodzieju! 
Bardzosc сie, widze, ciekawi. 
Wszakze gdy ta wiadomosc spowiedz ma naprawi, 
Opowiem ci dokladnie, coscie zapytali. 
Zrazu mysmy na siebie tylko pogladali 
Czesciej, nizli na drugich. Czy on kichnal, czyli 
Kichnac mi sie zdarzylo; sobiemys zycyli 
Tylko zdrowia, drugiemu nigdy zgola; a ze 
Pan doktor na katary tabaczke brac kaze, 
Bralam ja u matuli mojej po kryjomu, 
I procz niego, jej zazyc nie dalam nikomu. 
On tez za to byl wdzieczny, dawal mi chusteczki 
I kwiatki i wstazki i inne rzeczki. 
Potym dalej i dalej..." "Coz tam dalej przecie?" 
O dobrodzieju! waszec dobrze wiecie,

Jak to tam bywa, kiedy... dosc, ze codzien prawie 
Bylismy sami z soba na milej zabawie. 
Czasem tez, choc ja spala, on sie gwaltem wdzieral 
I coraz nowym darem drzwi sobie otwieral". 
"Ale, panienko! czy te milosci ofiary, 
Byly-to tylko jego wlasne dary? 
Czy nie cudza to zdobycz? chcialbym sie dowiedziec". 
"Ja-m sie pytala, lecz on nie chcial odpowiedziec; 
Tylko mi zostawowal i, bym wziela, prosil. 
Jeszcze mi cos onegdaj jak nosil, tak nosil. 
Byly tam zlote fafalki, 
Aniol eczki mosiezne, jedwabne koszalki, 
Zolte firanki, jakies czerwone obitko. 
Ktoz tam wyliczy wszytko, 
Co on tam z soba wloczyl? Azem brac nie chciala. 
Dal mi tylko zegarek, jakiego bez mala 
Trudno dostac, tak ladny"... "Pokaz, pokaz mi to. 
Ach! panno, to nie moze byc dobrze nabyto! 
Wlasnie tez tu gruchnelo o pewnej kradziezy 
W palacu, co tu blisko od klasztoru lezy. 
Mieszka tam jedna pani, lecz takiej dobroci, 
Ktora nie zaluje i kroci. 
Bogdajby wiek pedzila zloty, 
Dla sierot, dla ubogich, dla cichej goloty! 
Dobrze nam samym przy niej; wszakze nie nas jednych; 
Wszystkich ona strapionych wspomaga i biednych. 
Owszem i tym, co od niej nie pragna jalmuzny, 
Co wiek troskow pedza prozny, 
Ciezkiemi sobie glowy nie mordujac sprawy. 
Jak slodkie w jej domu zabawy! 
A gdziezby sie oni podzieli, 
Gdyby tej pani dlugo nie widzieli? 
Wszak, choc sie ona kiedy o pol mili 
Na czas krotki z miasta wychyli: 
Chodza, jak bledni, smutni, jak nocna poczwara, 
A wszystko pytaja sie u bramy janczara, 
Ze ich jej odjazd czesto i glodzi i smuci; 
Jejmosc czy rychlo powroci? 
Oj! taka-to pani! Rownej jej nie mamy; 
Wielbimy ja wszyscy i kochamy. 
Poniewaz wiec twoj mily winien tej kradziezy, 
Oddac ja, mila panno, czympredzej nalezy.

Daj go sam!" Owoz tu nowy poswarek: 
Ja sobie, ona sobie za zegarek. 
Ona w nogi, ja za nia; za reke ja wiode; 
Ona mnie cap za brode. 
Alem wolal i wlosy w garsci jej zostawic 
I tej sie mojej ozdoby pozbawic, 
Nizli cie dlugo, pani, ta utrata smucic 
I wlasnosci twej nie powrocic. 
Odebralem twoj zegarek gwaltem; 
A kiedym sie nad jego zastanowil ksztaltem, 
Wnosilem, ze ten zlodziej, umykajac z gmachu, 
Pelen przestrachu, 
Gdzies sie w kacie tak otarl biegiem nieostroznym, 
Ze co bylo okraglym, stalo sie podluznym. 
Badz-co-badz, choc moze nie stoisz o to, 
Jednak to przecie zloto; 
A co wieksza, jest twoje. Bierz je, pani, w rece; 
Daruj wine biednej panience. 
A na mnie badz laskawa, zem sie dobrze sprawil: 
Wszak dla twojej przyslugi brody-m sie pozbawil. 
Ale mi nie zal; dalbym i wiecej. 
Teraz sie bede modlil za ciebie gorecej.

1. Te bajke krol Jmc wraz z zegarkiem ofiarowal JW. Oginskiej, Hetmanowej W. Lit., z okazyi zdarzonej w jej palacu kradziezy.

Литературный анализ

Адам Нарушевич (1733–1796) — один из ключевых авторов польского Просвещения: поэт, историк, епископ. Его басни и сатирические повествовательные тексты формировались на пересечении французской традиции (прежде всего Лафонтен) и немецкой просветительской моралистики, но сохраняли польский культурный колорит и барочную риторическую интонацию. Басня Celestyn Kapucyn написана при жизни автора и в традиции датируется 1782 годом; позднее она вошла в посмертное варшавское издание: Wybor poezyj z dolaczeniem kilku pism proza oraz listow, Warszawa: S. Lewental, 1882 (раздел Bajki). Для настоящего анализа используется текст по изданию 1882 года в электронном воспроизведении: https://pl.wikisource.org/wiki/Celestyn_Kapucyn. Важно, что в конце публикации присутствует примечание о конкретном бытовом поводе и адресате: король поднес басню вместе с часами княгине Огинской в связи с кражей, произошедшей в ее дворце; эта приписка задает дополнительный придворный слой чтения и уточняет жанровую природу текста как галантной сатиры.

Celestyn Kapucyn показателен и для внутренней польской басенной традиции. По сравнению с более компактной моральной басней, Нарушевич выбирает развернутый анекдот с речевыми масками и сценическим столкновением. Отсюда повышенная роль диалога, бытовой детали и панегирической вставки: басня становится маленькой сатирической сценой, рассчитанной на придворное чтение и на эффект узнавания.

Жанр и форма

Celestyn Kapucyn — сатирическая басня-анекдот, построенная как повествование от первого лица с включением диалогов. По форме она ближе не к краткой басне с отдельной формулой морали, а к развернутому комическому рассказу, где финальный смысловой удар обеспечивается развязкой, интонацией рассказчика и внутренней иронией ситуации. В польской поэзии XVIII века Нарушевич работает в силлабической системе: ритм формируется длиной строки, синтаксическими цезурами и периодами, а не фиксированным чередованием ударений. Рифмовка в тексте преимущественно парная, но при вариативности длины строк и при сильной роли цезуры она не создает жестко куплетного эффекта: рифма удерживает течение речи, тогда как темп и комизм задаются синтаксисом и сменой речевых режимов (повествование, диалог, панегирик, драка). Именно различие поэтик (польская силлабика и барочная риторика против русской басенной силлабо-тоники и сценической экономии) делает оправданным двойное представление текста в виде реконструкции и авторской басни.

Структура и композиция

Композиция строится как последовательность сцен, объединенных голосом рассказчика — монаха-капуцина, бывшего охотника.

1) Экспозиция: формула о неизменности человеческой природы при смене времен и внешних обстоятельств. Метафора охоты задает ключ к чтению: герой переносит прежнюю страсть с ружья и сетей на ловлю душ.

2) Центральная сцена: исповедь девушки. Она начинается как бытовой анекдот о флирте и подарках и постепенно раскрывается как цепь взаимных обманов, где сентиментальная кража сердца оборачивается реальной кражей вещей. Развернутый диалог противопоставляет лукавую наивность девицы и елейно-поучительный тон монаха, который использует исповедь как инструмент давления.

3) Панегирический эпизод о госпоже (княгине) играет двойную роль: формально это придворная похвала, но одновременно сатирический фон, показывающий зависимость окружения от хозяйки и скрытую критику праздной среды. Сам масштаб похвалы нарочит и тем самым двусмысленен.

4) Кульминация: драка за часы и потеря бороды. Телесная сцена резко разрушает духовно-назидательную маску рассказчика и переводит комизм в область прямого действия: благочестивая риторика в один миг обнаруживает корыстный инстинкт.

5) Развязка: абсурдное физическое объяснение деформации часов (круглое стало продолговатым), поданное как доказательство. Это вершина комизма: ложь звучит как рассудочная аргументация, а рассудочная аргументация становится прикрытием насилия и выгоды.

Темы и мотивы

1) Неизменность человеческой природы. Открывающая формула Lata sie mienia, lecz nie natura w czlowieku задает главный тезис: годы меняются, но человек сохраняет привычки и страсти. Смена охоты на духовный промысел оказывается сменой костюма, а не нравственного содержания.

2) Охота как метафора власти и прибыли. Охотничья сеть превращается в монашеское одеяние, добыча меняется с птицы на душу, но духовная ловля оборачивается охотой на деньги и вещи. Сатира строится на том, что пастырь ловит грешника не ради спасения, а ради выгоды.

Важно и то, что герой является именно капуцином: в культуре XVIII века капуцины ассоциировались со строгостью, проповедью, аскезой и внешней непрактичностью. Поэтому превращение такого монаха в ловкого охотника за вещью (и в участника драки) воспринимается как особенно резкая сатирическая инверсия: чем строже маска, тем комичнее проступает корысть.

3) Лицемерие и круговорот обмана. Девица принимает подарки, не выясняя их происхождения; любовник приносит вещи сомнительного источника; монах, изображая строгого исповедника, применяет насилие ради возврата собственности и одновременно извлекает из этого личную пользу. Весь мир текста — цепь притворства: любовь, благочестие и благотворительность становятся масками, под которыми действуют интерес, страсть и расчет.

4) Придворный подтекст. Примечание к басне в издании фиксирует ситуацию подарка, благодаря чему текст приобретает дополнительный слой иронии: сатирический рассказ оказывается частью придворного жеста. Король, даря княгине новые часы и басню о краже часов, превращает бытовой скандал в галантную шутку, одновременно подчеркивая власть, дистанцию и легкость обращения с репутационными неприятностями.

Стиль и язык

Язык Нарушевича балансирует между разговорной динамикой анекдота и риторической приподнятостью. Комический эффект строится на контрастах: высокий стиль религиозного наставления сталкивается с телесностью сцены драки; панегирик благочестия — с прямым насилием; разумное объяснение — с очевидным абсурдом. Речь девицы организована как кокетливое самораскрытие: она кается и одновременно рассказывает так, чтобы вызвать сочувствие и интерес. Речь монаха соединяет церковную формулу и практическую хватку, причем финальные строки показывают самодовольство и расчет под маской благочестия.

Особую роль играет голос рассказчика: монах одновременно морализует и наслаждается собственным рассказом, одновременно осуждает грех и демонстрирует практическую хватку. В результате мораль не выносится в отдельную дидактическую сентенцию, а зашита в саму речь персонажа, который пытается выглядеть праведником, но неизбежно разоблачает себя тем, как говорит и как действует.

Существование перевода на русский язык (справка)

По данным общедоступных каталогов и цифровых библиотек, устойчиво известного дореволюционного или канонического русского перевода басни Celestyn Kapucyn в корпусах переводной басни XVIII–XIX веков не зафиксировано. Возможно существование частных или сетевых переводов, однако без точных библиографических данных (выходные сведения, страницы, состав сборника) их нельзя считать установленным фактом научного описания.

При упоминании современных переводческих инициатив следует приводить только верифицируемые ссылки на издание (выходные данные, оглавление, страницы). В противном случае формулировка должна оставаться осторожной: возможны современные частные переводы; сведения требуют проверки.

Источник текста (библиографическая справка)

Adam Naruszewicz. Wybor poezyj: z dolaczeniem kilku pism proza oraz listow. Warszawa: S. Lewental, 1882. Razdel: Bajki. Tekst: Celestyn Kapucyn. 
Elektronnyi dostup: https://pl.wikisource.org/wiki/Wybor_poezyj ; https://pl.wikisource.org/wiki/Celestyn_Kapucyn