Необычайные приключения живописца. Глава 1

    Глава первая
             
Решил заняться новой песней,
Такою, чтоб была она
Как можно больше интересней,
И чтоб была в ней создана
Картина древней жизни мира.
Для многих пишущих людей,
Кто ищет образ давних дней,
Такое дело вроде пира.
Но я решил на этот раз
Себя не жать ограниченьем
(Оно покажется для вас,
Наверно, странным проявленьем):
На те слова держать запрет,
Такие, как «врата» иль «пред»,
Иль «град», иль «злато».
                «Позлащенный»
Писать я тоже избегал,
Хотя любой, кто стих слагал,
И даже Музой вдохновленный
Писать о нынешних делах,
На них не смотрит, как на прах,
Пускает в ход неполногласье
Славянских старых словоформ.
Намного более в согласье
С диктатом строгих стиля норм
Поэт, который допускает
Такое, если о делах
Времен далеких сообщает
(Плохой помощник в этом страх).
Напротив, текст обогащает
Он тем, что было в старину.
И я порой, коль нужно будет,
Возможно, этим же блесну,
И вряд ли кто меня осудит.

До нашей эры третий век.
Жил в это время человек,
О ком мое повествованье.
Вначале дам чуть описанье
Того, как выглядел: как грек,
Эллина будто изваянье,
Что носит имя Дорифор
До наших дней с древнейших пор.
(Дорифор – знаменитая статуя,
созданная греческим скульптором
Поликлетом в 450 – 440 г. до н. э. – П. Г.).
А звался наш герой Даллином.
Однажды был на свет рожден
Свободным боспорским эллином,
Но ныне рабский принужден
Тянуть хомут: такое часто
Тогда бывало – жизнь люба
Кому-то счастьем, но судьба
Нежданно скажет злобно: «Баста,
Теперь носи ярмо раба».
Сейчас он агору с рабами
Другими камнями мостит.
А солнце яркими лучами
Нещадно плечи им палит.
(Агора – торговая площадь
в древнегреческом городе. – П. Г.).
Хотя еще довольно рано,
Но солнце в небе высоко.
Добрей становится охрана,
Которой тоже нелегко
Терпеть жару: дает бригаде
Рабов от дела отдохнуть,
А с ней себе, и тени ради
Побыть под стоей, только чуть.
(Стоя – длинная колоннада под
крышей. Параллельно ей под
этой же крышей находилось такое
же длинное строение, внутри
которого располагались
лавки и склады. – П. Г.).
Пришли туда. За колоннадой
Во всю длину ее – стена,
А в ней четыре есть окна
И двери есть (войти же надо
В склады и лавки – за стеной
Они за этою большой).
Под длинной крышей радость тени
Рабы и стражи обрели.
Иные сели на ступени:
Они снаружи парно шли
Во всю длину изящной стои.
Другим уставшим было, стоя,
Приятней чувствовать покой.
В числе их был и наш герой.
Взглянув вдоль этой галереи,
В толпе увидел небольшой –
Стоит художник пред стеной.
Туда направился быстрее
И вот уже – среди людей,
Вблизи художника стоящих,
С большим вниманием глядящих,
Как кисти, красок чудодей
Творит свое произведенье.
Его картина – на стене:
Для них прекрасна, загляденье,
Но он доволен не вполне.
Усердно, медленно, с сопеньем
Сердитым занят исправленьем.
И вспомнил наш герой, как он,
Свободный, в отчем крае, в детстве
Впервые в жизни восхищен
Картиной был: ее в соседстве
С его жилищем рисовал
Один художник и давал
Ему при этом поясненья,
И даже кисть Даллину дал,
Чтоб стал соавтором творенья,
Как в шутку мальчику сказал.
Его снискал тот одобренье
И радость творчества познал.
Но все испортил настроенье
Пришедший дядька, как всегда.
Старик воскликнул: «Вот так да!
Да чем ты занят?! Ты же воин!
Тебя такой труд не достоин!
Учиться должен воевать,
А не на стенах малевать!»
Влекомый грозным педагогом,
Уже был скоро за порогом.
Однако позже наш герой
И даже был когда не детка,
Глядел с вниманием не редко,
Как мастер кистью удалой
Чарует росписью цветной.
Любил рассматривать картины,
Уже готовые, и так
Узнал не меньше половины
Того, что должен знать мастак,
Творящий росписи на стенах, –
Да все уж было в его генах.
Сейчас не очень восхищен –
Ошибок много видит он.
И вдруг сказал невольно строго:
«Уж что-то краски красной много
Ты, братец, здесь употребил.
Пятно бы это приглушил.
Вот этой охры добавленье,
Конечно, светлой, иль белил
И даст такое приглушенье.
Иль где-нибудь добавь пятно,
А лучше даже не одно,
Что будут красными все тоже –
Получится довольно гоже
Для общей гаммы цветовой.
Фигуру сделай здесь большой,
А эти меньше и повыше,
Хотя, конечно, не до крыши –
Пространство будет здесь тогда:
Должно в картине быть всегда».
Взглянул художник на Даллина.
«А ты, – промолвил, – молодчина.
Художником, наверно, был,
Пока в рабы не угодил.
Тогда уж лучше не советуй,
А сам займись работой этой.
А ну, давай-ка, дорогой».
И он дает Даллину краски
И кисти с ними. Наш герой
Творит, хотя не без опаски.
Какая радость! Он игрой
Опять занялся цветовой.
Но начал он работать робко –
Пока смущается людей.
Потом все более смелей,
И вдруг – как вылетела пробка
Оттуда, где был спрятан джин.
И вот он – дивный исполин
Вспарил, готовый к чудодействам,
Делам прекрасным – не
                злодействам.
И все пошло само собой.
Стена, как будто оживает
Под уж уверенной рукой.
Но – плетки вдруг удар. Не столько
Даллину больно оттого,
Хотя удар жестокий, сколько
Обидно, что процесс его
Прервали творческий приятный,
Вернули к жизни столь отвратной.
Раздался стража злобный крик,
Точнее, зверя ярый рык:
«Ты что ж, не видишь, что работой
Уже все заняты опять?!
А ты какой еще заботой
Себя надумал развлекать?!»
Поднялась снова его плетка,
Рабам не ласковая тетка.
Однако вдруг какой-то муж
Ее хватает моментально
И держит крепко специально.
Затем сказал: «Довольно уж!
Его сейчас я покупаю.
Хозяин где теперь скажи –
Назвать мне адрес поспеши.
Не надо, впрочем, сам я знаю».

Деметрием тот звался муж,
Который нашего героя
Сейчас купил. Он рабских душ
Имел немало. Но лишь трое
Художников доход такой
Ему картинами давали,
Что прибыль прочую с лихвой
Всегда при этом превышали.
Искусно в зданиях любых
Творили росписи и их
Всегда охотно приглашали,
Чтоб стены дома украшали.
Один из них сейчас, Евсей,
У публики считался всей,
Хотя, конечно, только местной,
В искусстве кисти корифей.
Сейчас творил, как нам известно,
В одной из длинных галерей,
Что вдоль периметра агоры
Тянулись линией оград,
Как будто делая квадрат
Из этой площади. Здесь скоро
Писать стал росписи Даллин –
Чреду красивейших картин.
Чутьем и опытом свободно
Искусством сам овладевал.
Евсей при этом в чем угодно
Советы дельные давал,
Совсем не будучи завистлив.
Хотя и видел, что уже
Рисует лучше тот, в душе
Евсей доволен был, размыслив,
Что легче будет четверым
Рабам работать, чем троим,
Заказов ведь немало было,
И это сильно торопило.
А здесь, на агоре, один
Работал он, пока Даллин
Не придан был ему в подмогу.
Ускорил дело тот намного.
«В охотку пусть себе творит,
Хоть лучше всех – и это славно», –
Евсей себе так говорит.

Другой теперь Даллина вид,
Не тот, что был совсем недавно.
В тунике синей чистой он,
Не лишь в набедренной повязке.
Цепей не слышит своих звон.
Себя почувствовал, как в сказке:
Всегда накормлен и дают
Вино хорошее на ужин,
Домашний вечером уют
И с музой живописи дружен.
Поймал на мысли он себя,
Что, труд художника любя,
Совсем не думает о бегстве,
О чем ведь думал каждый день.

А у художников в соседстве,
Как будто бы родная тень,
Был тоже зоркий наблюдатель,
Никто иной, как надзиратель,
Такой же страж, ни дать, ни взять.
Ходил с мечом и плеткой даже,
Начальника имея стать.
Герой наш понял, что у стража
Задача главная все та же –
Давать поменьше отдыхать,
И – чтоб не думали бежать.
Заметим, что рабов от бегства
Не только грозный страж держал.
Еще одно имелось средство:
Огромный страх – раб каждый знал,
Что коль поймают, что и будет,
Скорей всего, побег такой
В его владельце гнев пробудит,
Что он велит, пусть тот живой,
Сдирать всю кожу долго с тела.
При этом скажет, что за дело.

Пришел однажды можердом
Диметрия – Ахагом звался.
Учить художников он взялся,
Хотя не очень смыслил в том,
В чем явно выглядеть старался
Весьма значительным спецом.
К писавшим фрески лез нахально.
Нарочно громко говорил
И так, как будто театрально
И взгляд на зрителей косил,
Что близко кучкою стояли
И тоже мало понимали.
И взявши кисть, он два мазка
Небрежно бросил на картину,
Набита будто бы рука,
И, сделав мэтровскую мину.
Потом промолвил: «Вот давай,
В таком же духе продолжай».
Когда ушел, «Что это значит?» –
Даллин спросил Евсея. «Да, –
Ответил тот, – так он всегда –
Все переврет, переиначит,
Напустит пыли для того,
Чтоб мэтром мнили все его.
Хотя, скажу, на самом деле
Он смыслит в этом еле-еле.
Совсем не спец – наоборот».
«Пожалуй, он хватает лишку
Таким манером. От ворот
Ему дать надо поворот».
«Но он для нас большая шишка,
Для всех рабов – все ж эконом,
К тому ж хозяина любимец.
Для нас, конечно, лихоимец,
С которым лучше не шутить –
И поркой может угостить.
Ему в ответ ничто не пикнешь.
Когда уйдет, то исправляй
Его мазню и продолжай
Писать, как надо, – ты привыкнешь
И будешь творчески счастлив.
В любви к искусству он ревнив:
Порой завидует удаче
Кого-нибудь из нас. Тогда
Вреда быть может череда
Его ему. Тебе тем паче
Вредить он будет». «Почему?»
«Из нас ты лучший – потому.
В его ты кознях будешь в центре».

Когда однажды наш герой
Кончал шедевр очередной,
Который был здесь в каждом
                метре,
К нему приблизился Деметрий,
Сказал, довольный: «Дорогой,
Тебе другое есть заданье.
Рисуешь быстро, и один
Успешно справишься, Даллин.
Внутри распишешь ты все зданье –
Такой же портик, как и тут, –
Палестры стены тебя ждут.
(Палестра – площадка для занятий борьбой и боксом, окруженная стоей, в которой часто вели диспу-ты ученые. – П. Г.).

И вот Даллин на новом месте
Картиной занялся другой,
Длинной, наверно, метров в
                двести,
В четыре метра высотой.
Теперь и стражник с ним иной –
Имел прозвание Патой.
Из стражей мягче всех на свете,
Пожалуй, был. На табурете
Сидел тихонько стороной.
Зевал, конечно же, от скуки,
Глядел, как пишет наш герой,
Иль, как сплетают крепко руки
Атлеты, занявшись борьбой.
Нередко все же отвлекались
Мужчины эти от борьбы:
Картин просмотром увлекались,
Что здесь на стенах появлялись,
И были им они любы.
Нередко тоже прерывали
Мужи ученые свой спор
С такой же целью. Им простор
Сюжеты росписи давали
Для новых споров: мифов мир,
Со школьных лет который знали,
Для мыслей был желанный пир.
Патой давал порой Даллину
Свой грубо сбитый табурет,
Промолвив мягко, будто сыну:
«В ногах, я слышал, правды нет.
Присядь хотя бы ты маленько –
Уже работаешь давненько.
Гляди, уж сколько написал,
А все еще не отдыхал».
Даллин сидел, глядел на роспись
Свою, ломая хмуро бровь,
И, вдруг вскочив, уж пишет вновь,
Поправить живопись торопясь.
И вот однажды наш герой
В порыве страстной мысли пишет,
При этом слышит за спиной,
Что кто-то трудно как-то дышит,
Как будто бы все больше злой.
Даллин глядит назад и видит:
Стоит не кто-нибудь – Ахаг
И смотрит, будто ненавидит
Картину. Это было знак
Того, что мастера обидит.
Ахаг взял кисть и стал мазки
Кидать в картину, но и мало
Мазки те не были близки
К тому, что в ней не доставало.
Затем сказал ему Ахаг
Нарочно громко, величаво:
«Продолжишь, если сможешь, так,
То ждет тебя большая слава».
Пошел отсюда он потом
И с очень гордыми глазами
Идет меж мощными борцами.
И в дверь выходит можердом.
Даллин убрал мазки Ахага,
Пока не высохла их влага.
Ничуть не хочет унывать –
Еще стал лучше рисовать.
Идет его работа быстро:
Так дело делает мотор,
Когда горючего канистра
В него влита, – он тоже скор.
И то немало вдохновляет
Его, что голая стена
Под кистью будто оживает.
Уже палестры сторона
Покрыта росписью одна.
Борцы с учеными мужами
Его хвалили. Их устами
Пошла по городу молва –
О нем прекрасные слова,
Какие он создал картины.
Приходят многие сюда
Увидеть плод его труда:
Заметим, кстати, лишь мужчины – -
В палестру вход закрыт для жен
(Борец здесь каждый обнажен).

Однажды наш герой в палестру
Пришел и сразу видит вдруг
Деянья чьих-то злобных рук:
Ореста кто-то, Клетемнестру
Испортил черной краской так
В картине, что придется снова
Писать их полностью. «Дурак!» –
Из уст рванулось это слово.
Даллин воскликнул: «Мы с утра
Уже здесь первые. Вчера
Ушли последние. Хозяин
За нами сразу запер дверь,
Открыл пред нами лишь теперь.
Секрет совсем необычаен!
Попасть сюда ночной порой
Возможно, верно, только мышу».
Ему ответствовал Патой:
«Забраться можно через крышу,
Но взявши лестницу с собой».
(Орест, Клетемнестра – персонажи мифа об Агамемноне, его сын и жена. – П. Г.).

Когда пришел домой с работы,
Сказал Деметрию Даллин,
Что стал предметом злой заботы
Большой успех его картин.
«Пошли-ка сторожа ночного –
Пускай охрану их ведет.
Конечно, знаешь ты какого –
Который вряд ли удерет», –
Велел Деметрий эконому.
«Пошлю Фадея – вот кого.
Привязан к нашему он дому.
Страна захвачена его –
К врагам не будет возвращаться.
И сам не раз мне говорил,
Что он домой не хочет рваться,
Что путь туда совсем забыл», –
Кивнул Ахаг. Приказ исполнил.
А наш герой все также полнил
Палестры стены красотой –
Цветною росписью живой,
Своим талантом вдохновленный,
Сюжетом новым увлеченный.
Но дней прошло всего лишь пять,
Как то случилось здесь опять.
Домой придя, Даллин к Фадею
С упреком гневным подступил:
«Свою ты службу завалил,
От чар Морфеевых балдея!» –
А тот ответил: «Знаешь что,
Не я виновен в том». «А кто?!»
«А было вот как, не иначе.
И мне, приятель, ты поверь.
Прополз средь ночи уж под дверь,
В себе колдунью злую пряча.
В меня вогнала сон дурной.
Личину сбросив, став собой,
Тебе как раз и навредила.
У них, колдуний, чар злых сила –
Такое могут без труда».
Другой сказал раб: «Может, да.
И эта сила их безмерна.
Идет от ведьм нам много бед.
Так вот, к примеру, наш сосед…
Недавно умер. Накануне
На крыше каркала у них
Ворона. Не осталось втуне
Старанье карканий тех злых.
А ведь известно, что колдуньи
Бывают в облике каркуньи,
Который любят принимать,
Когда летают колдовать.
Вмешался третий: «Между про-чим,
Когда еще я был не раб,
Повесился мой бедный отчим,
А перед тем одна из баб,
На ведьм похожих, приходила
В его рабочий дом. Она
Посредством чар, видать, внушила,
Что смерть скорей ему нужна».
В душе герой наш согласился.
Хотя в досаде побранился
Еще немного, все ж решил
Терпеть, покуда хватит сил.
В дальнейшем порчи снова были.
Героя нашего всегда
Они, конечно, очень злили,
И он терпел не без труда.
Однако, как он мог ответить,
Когда никто не мог заметить,
Кто в самом деле виноват.
Лишь ясно было то, что гад.
Доняли сильно наставленья
Ахага глупые. От них
Терял он много вдохновенья
И стал душой почти что псих.
И вот однажды не сдержался:
За руку с кистью крепко взялся
И дерзко, грубо кисть отнял,
Другую взять уже не дал.
«Да как ты смеешь?! – разъярился
Ахаг, однако подчинился –
Не стал стараться кисть забрать,
Чтоб вновь в картине малевать. –
Совсем, совсем от рук отбился!
Тебя до смерти засекут,
А это хуже ста цикут!
С такой угрозой удалился.
(Цикута – яд, который в Древней
Греции нередко давали осужден-
ным на смерть. – П. Г.).
Герой наш сильно приуныл.
Писать совсем не стало сил.
От страха он поддался лени.
Что не сдержался, сам не рад.
И сел безвольно на ступени,
Что шли в подножье колоннад.
Патой сказал ему с участьем:
«Надежда есть в твоем несчастье –
Открою я большой секрет –
Тебя пороть нам дан запрет».
Герой наш вмиг приободрился
И сразу с радостью большой
Работать кистью устремился.
А что сказал ему Патой,
Все очень верно подтвердилось:
Когда они пришли домой,
Ахаг сменил вдруг гнев на милость.
Но вот приходит день другой.
Придя в палестру, наш герой
Увидел, что его творенье
Опять подпорчено, причем
Намного более в сравненье
С жестокой порчей, что врагом
Была содеяна дотоле, –
Наверно, в раз пятнадцать боле.
Даллин вскричал: «Вот это да!
Наверно, восемь дней труда
Совсем погублено! Но понял
Теперь я кто меня так донял!
Конечно, тот, кому запрет
Пороть раба вчера был тяжек,
И он в досаде от поблажек
Велел мне сделать этот вред!»
Затем сказал Даллин Фадею:
«Ну что, я верно разумею?!
А тот ответил: «Ты дурак.
Тебе же сказано – колдунья,
Со злыми чарами игрунья.
Она лишь может сделать так».
Даллин воскликнул: «Напрямую
Деметрию скажу теперь:
«Тебе приказчик твой, поверь,
Услугу делает плохую».
Патой заметил: «Ни за что
Не даст тебе владыка веры –
Ему он верит, как никто,
Пожалуй, даже свыше меры.
Не лезь ты лучше наражон,
Иначе станешь жертвой мести
Тогда Ахага, а уж он
Найдет возможностей хоть двести
Чинить рабу ужасный вред.
Тебя на тот отправит свет.
Терпеть, терпеть лишь остается,
И все, быть может, обойдется.
Другого выхода здесь нет».
«Но нету смысла мне стараться».
Патой смеется: «Есть вполне –
Иначе можешь оказаться
Среди несчастных тех рабов,
Что мрут от каторжных трудов».
Даллин вздохнул и взялся снова
Работать кистью, бросив слово.
Какое? Лучше промолчать –
На ухо давит, как пятою.
А утром снова он с Патоем
Пришел в палестру и опять
Приходят первыми и вспять
Невольно прянули – такое
Пришлось под стоей увидать.
В ужасном мертвенном покое
Висит какой-то человек,
Окончив свой так страшно век.
Даллин, Патой подходят ближе.
Последний молвил: «Вот так раз!
Вот это да! Кого я вижу?!
Того, кто ночью, в ведьмин час
Хранил настенные картины.
Не смог сберечь и половины.
С петлей покинул белый свет.
Использовал мой табурет,
С которого достал до балки
Подкрышной, чтобы привязать
Конец веревки. Елки-палки,
И что надумал так сегать?
Колдуньи, может, чар заразы
Его заставили?» «О, да.
А я считал, что ерунда
О ведьмах всякие рассказы.
Теперь же в них поверил сразу, –
Сказал художник наш, – беда.
Но кисть во рту его, гляди-ка.
Торчит оттуда, словно пика.
А вот кувшинчик – краска в нем,
И очень черная причем».
«Но кисти, краски оставляешь,
Когда палестру покидаешь,
Всегда в кладовке ты, вон там.
Кладешь к мочалкам и скребкам,
Нужны которые борцам –
Когда кончают упражненья,
Уж очень любят омовенья.
Хозяин запирает дверь,
Весьма боясь от краж потерь».
(«…мочалкам и скребкам…» – 
античные борцы перед борьбой натирались маслом, после борьбы
соскребали его вместе с пристав- шей пылью специальными скреб-ками. – П. Г.).
«С чего ты взял, что кисть и краска
Мои, Патой? Так вот подсказка,
Кто фрески портит по ночам.
Неясно то, однако, нам,
Кому служил ночной вредитель –
Приказов чьих был исполнитель.
И кисть зачем во рту его?
И правда, может,.. колдовство».