Выпечка душ

В каждом поколении должен быть свой безумец,
который будет показывать истину так,
как он ее видит.
Борис Пастернак

Современный мир оглушает. Протоки информации, социальные сети, мобильные телефоны, электронная почта, шум автомобилей, грохот поездов и музыка из развеселых ресторанов, где хмельная публика, среди которой и я, рассуждает о бессмысленных вещах, чтобы не созерцать собственную ничтожность. Мы не слышим пение церковного хора.
Наc вынуждают постоянно принимать решения. Приоритеты тянут в разные стороны. Стигматизация общества навязывает стандарты. Мы должны – обязаны! – оправдывать ожидания: выбирать соответствующую одежду, иметь совершенное телосложение, хорошее настроение и не задумываться. Любая мысль трактуется как мыслепреступление, что объявлено новым и главным смертным грехом. Человек объявляется отступником и еретиком. Так, незаметно, грех становится бегством из серой реальности.
***
На четвертом курсе я проходили практику в московской клинике. Отделение психосоматики специализировалось на оказании медицинской помощи пациентам, совершившим попытку суицида. Разрезанные вены, отравление таблетками, падение с высоты. Наркоманы, музыканты, уголовники, безумные влюбленные. Почти у каждого – опасные инфекции и агрессивное поведение.
Начиная с четырех часов пополудни и до рассвета следующего дня каждые две — три минуты карета скорой помощи привозит очередную отверженную душу. Самое популярное отделение. Впрочем, в последние месяцы войны по Германии тоже прокатилась волна самоубийств. По меньшей мере четыре тысячи человек покончили с собой только в Берлине и только в апреле 1945-го .
Можно выполнять все манипуляции самостоятельно: проводить осмотры, сшивать сосуды, ткани и кожу, назначать обследования. Это не всегда легко, многие были агрессивны и от помощи отказывались. К буйным применялись фиксирующие ремни и удавки.
Перефразируя Толстого, я чувствовал себя царем не потому, что верил, что произвел впечатление на пациентов, я еще не верил этому, – но потому, что впечатление, которое они производили на меня, давало счастье и гордость.
***
Бывают неудачные дома. Всякий раз, когда идет дождь, жильцам слышно монотонную дробь капель, не меняющий ритм и тональность. Стройный поток их методично падает в одно место, черт знает по какому принципу выпавшее для этого действа. Иное дело – многоголосая полифония капели! Она успокаивает, снимает усталость, расслабляет сознание. Это подтвердит всякий, кто мгновенно засыпает под ливень. Бывают дома еще хуже. Будучи идеальными концертными залами для оркестра облаков и туч, у слушателей никогда не бывает глубокого сна.
***
Клиника располагалась в обветшавшем здании и по задумке архитектора очертаниями напоминало раковую клетку, символизируя прогрессивность науки. Черт знает, где он нашел такую клетку, но государственной премии удостоился.
Стоя у подножия центральной части – огромной серой башни – мне неизменно представлялось, что там, за забором, симуляция, подменяющая ужасы реального мира на бесконечный поток новостей и задач, необходимость которых столь велика, что, выполняя их, можно проходить через химиотерапию, не замечая осложнений, жертвовать счастьем, личным успехом и, когда ничего другого не останется, собой. Эту симуляцию – мир с приставкой «псевдо» – я придумал называть Миражия.
Выдуманная, но имеющая реальный прототип страна, большую часть бюджета тратила на содержание чиновников, полицию и военных всех родов войск, поскольку находилась в состоянии перманентной войны – холодной, горячей, торговой, идеологической и религиозной. Часто все войны велись одновременно. Здравоохранение неизменно финансировалось по остаточному принципу.
Жертвы остаточного финансирования каждое утро боязливо ожидали очереди на прием к врачу. Пестрая толпа, в которой смешались белые халаты и разноцветные хирургические костюмы, пуховики, свитера и рубашки, запахи хлорки, пота, поддельного парфюма, продававшегося там же, приглушенно гудела. Пациенты обсуждали слухи о новых методах лечения, врачи по дороге на ежедневную утреннюю конференцию что-то обсуждали и чем более значимым считал себя врач, тем громче он говорил, как будто пытаясь доминировать над окружающей толпой, полагая, что все вокруг хотят знать, что он скажет.
***
В Миражии достижения медицины выражались в неких выдуманных символах, за дизайн которых тоже отвечал симулякр – ведомство, которое точнее всего можно назвать Министерством пропаганды выдуманных достижений здравоохранения.
Царство обрюзгших чиновников располагалось в старинном особняке и встречало посетителей холодным садом, тяжелыми деревянными дверями в стиле сталинского ампира и неуютным пропускным шлюзом, который как будто не давал посетителю шанса передумать и уйти назад. В холле размещалась картинная галерея отставных министров. Портреты, вероятно, были написаны некой машиной по фотографиям, но никак не рукой хоть самого завалящего художника. До того безликими получались министры, что взгляд их и выражение лица не передавали ничего, даже уныния, потому такими реалистичными и казались. Вероятно, только машина могла создать такие мертвенные лики.
Среди сотрудников наблюдалось смешение разнузданных любовниц, откровенных фриков и воинствующих патриотов. Всех их объединяло тщеславие и леность особого, чванливого, толка. Миролюбивые и доброжелательные не приживались.
Это угрюмое воинство проводило дни на литургиях, где цитировало лидера Миражии, рассказывало об очередных проектах невиданного масштаба и благословляло население на долгую ожидаемую продолжительность жизни. В промежутках без устали выдумывали достигнутые успехи.
Когда-то один блаженный, страдавший от религиозной паранойи, убедил всех, что хлеб и вино – его плоть и кровь, и паства доверчиво превращалась в людоедов на каждом причастии.
Наиболее хитрые пошли дальше, дополнив античный перфоманс идеями Фишли и Вайса. Дуэт швейцарских художников прославился изобретением репликантов – точных копий бытовых предметов из полиуретана, которые нельзя использовать по назначению, своего рода имитация реди-мейда. Так появились разнообразные показатели – несуществующие концепты с выдуманными значениями, собрание которых назвали национальными проектами.
***
Ординатура проходила на базе института детской онкологии, обстановка в котором напоминала воспитательный дом «Hotel Dieu» . Читаем описание у Карамзина: «Я был в главной парижской госпитали, в которую принимают всякой веры, всякой нации, всякого рода больных. Монахини служат несчастным и пекутся о соблюдении чистоты; священники беспрестанно исповедывают умирающих или отпевают мертвых. Я видел только две залы и не мог идти далее: мне стало дурно; и до самого вечера стон больных отзывался в ушах» .
Я прошел дальше, чем Карамзин. Типичные сцены мрачны. Медицинские сестры закрывают двери в палаты, чтобы пациенты не выходил в коридор. Каталка скрипит на стыках старых мраморных плит, выстилающих пол. Лица двух людей, которые ее катят, напряженные и скованные, искажают гримасы раздражения при каждом скрипе, который, кажется, возвращает их к реальности и диссонирует с безмолвным окоченевшим телом, накрытым пожелтевшей, изорванной от стирок простыней.
Миновав череду извилистых коридоров, они подходят к лифтам. Прямоугольная черная кнопка вызова издает охрипший звонок. Через пару минут грязные серые двери распахиваются и возглавляющий процессию врач, торжественно, как будто бы он приглашает на бал утомленную приветственными коктейлями публику, объявляет лифтеру в застиранном синем халате: «Подвал»!
Лифт равнодушно скрежетал, опускается в лабиринт подземных улиц, спланированных как бомбоубежище, с расчетом на перемещение гражданской и военной техники. Лифтер, привыкший к любым пассажирам, как живым, так и мертвым, сохранял скучающее выражение лица. Остановившись довольно глубоко под землей, деревянный (да-да, еще деревянный!) шкаф с железными дверями выпустил пассажиров.
Петляя, каталка достигает двери, обитой железом. За дверью – два металлических двухярусных стеллажа и пронизывающий холод. Переложив тело на одну из пустующих полок, два человека покатили пустую каталку в отделение.
Тем временем пациенты прощаются перед выпиской со своими товарищами по палате. Никто этого не говорит, но все знают, что больше не увидятся. Один из посетителей мимоходом спрашивает у врача, где выход, и получает обескураживающий ответ: «Выхода нет, есть дверь на улицу, этажом ниже». Приехал очередной служитель культа. Он осеняет орудием пыток распятых морфином детей и почему-то рассказывает, что суицид – грех. Атмосферу отделения создают не больничные клоуны.
Ее создают «не злые, а исковерканные люди»  и надо обладать особым, отстраненно-снисходительным, состраданием, постоянно напоминая самому себе, что личности этих людей еще не погибли, не забывая при этом и о прогрессирующем, довольно стремительном их распаде. На эшафоте не надо быть Иваном Карамазовым, чтобы понять: «уничтожьте в человечестве веру в своё бессмертие, в нем тотчас же иссякнет не только любовь, но и всякая живая сила, чтобы продолжать мировую жизнь. Мало того: тогда ничего уже не будет безнравственного, все будет позволено». Впрочем, может быть, понять только на эшафоте и можно? 
***
Микеланджело Меризи вошел в историю как Караваджо. Во время одного из тюремных заключений знаменитый художник познакомился с Джордано Бруно. Последний, как известно, был сожжен на Campo de' Fiori , первый – ранен в драке и вскоре скончался от сепсиса, вызванного золотистым стафилококком.
К трагичному финалу Караваджо привел экспрессивный характер, Бруно – фанатичность и одержимость идеями, которые доказали спустя четыре века.
***
Ночью, когда основная часть покупателей уезжает, а продавцы поддельных товаров заканчивают рабочий день, на парковках перед гипермаркетами всегда остается несколько машин. В них живут люди.
У каждого – своя история. Боль и смятение одних так велики, что небольшое замкнутое пространство приносит облегчение. Другие приехали в поисках необычного места для секса. Третьих выгнали из дома после скандала.
Это почти отель. Отель «Площадь цветов». Гипермаркет услужливо предоставляет туалет и круглосуточный шведский стол. Утром, уже дома, вы принимаете душ, надеваете чистую одежду, идете на работу, а вечером возвращаетесь на парковку.
***
На курсе психиатрии преподаватель, демонстрируя отличия в мышлении людей с психическим заболеваниями, задал нам вопрос: «Что лишнее в ряду: гвоздь, бабочка и человек»? Все ответили, что это гвоздь, потому что он неодушевленный. Потом этот вопрос задали пациенту с шизофренией. Он тоже выбрал гвоздь, но иначе объяснил: гвоздь – цельнометаллический, литой, а у бабочки и человека есть полости – это кишечник. Нестандартное видение мира, которое в случае психического заболевания является проявлением болезни.
Преподаватель сказал, что ему не повезло в жизни, потому что не встретилось ни одного гения. И попросил задать этот вопрос неординарному человеку, если общение с таковым нам подарит судьба. Мне повезло, я задал этот вопрос великому Юрию Арабову . Он ответил, что лишний – человек, потому что больше всех страдает. В тот период Юрий Николаевич тяжело болел.
Я часто задаю этот вопрос людям. Вот некоторые нетривиальные ответы:
• нет ничего лишнего, потому что человек может насадить бабочку на гвоздь и рассмотреть на солнце
• лишний – человек, потому что может насадить бабочку на гвоздь
• лишний – гвоздь, потому что не придумаешь хуже стихов Тихонова: «Гвозди бы делать из этих людей» ! Важны бабочки. Чжуан-цзы приснилось, что он бабочка, порхающая над луговыми цветами. Он осознавал счастье бабочки и не понимал, что он Чжуан-цзы . Бабочка из рассказа Бредбери  случайной гибелью изменила ход эволюции человека
Как отвечаю я? Постояльцы «Площади цветов» особенно ценят орудия страстей.
Гвоздь, что пронзил, и человек, что жил,
В одно сплелись, как жертва и завет.
И в этом кроется веков немой контракт,
Где связь их – крест, что души возносил.
Распятья акт – не просто боль и страх,
А символ веры, что живет в веках.
***
Летом 534 г. Гелимера и две тысячи пленников провели по арене ипподрома в Константинополе. Правитель вандалов  сохранял хладнокровие и повторял фразу из книги Экклезиаста: «Суета сует, все – суета!». Император Юстиниан  проявил милосердие: Гелимера помиловали, его войско присоединили к византийской армии.
Пройдет почти два тысячелетия, одним из символов Третьего рейха, прилежного ученика Рейха первого , станет провокационная работа Маурицио Каттелана «Он» (2001): метровая фигурка Гитлера в коленопреклоненной молитвенной позе, одетого в гимназическую форму. Преступник века предстанет перед зрителями в образе нашкодившего мальчика. В рамках перфоманса эту фигурку установят в одном из бывших концентрационных лагерей в Польше (2012).
В Тверской области, на территории комплекса памяти жертв репрессий и расстрелянных польских военнопленных «Медное», установят бюсты Сталина, Ленина, Калинина, Дзержинского, Свердлова (2023). Но первым на аллее будет бюст Кирова. Директор мемориального комплекса и автор идеи Александр Чуносов пояснит выбор последовательности тем, что «с его [Кирова] убийства начались массовые репрессии». Все логично, все понятно.
Оба перфоманса вызвали неоднозначную реакцию в обществе. Кателлан хотел показать природу зла. Что хотел показать Чуносов, неизвестно, однако некоторые пользователи в сети окрестили это «выставкой людоедов». Восторженных почитателей культа было намного больше. В душе толпы преобладает не стремление к свободе, а потребность подчинения.
***
Как пройти на ипподром?