У черта под крылом

Скользила ручкой по листу, царапая его…
Чернила в древесину медленно вбивая, чтоб остаток лака превратился в ничего.
И оттого сдается мне, печаль нахлынула волною тошной.
Иль все же, оттого, что правдивость слов, казалась ложной?
 
Капризных слов, надежд, что стали быть возможны только по апрелю.
И я перед сновидением мрачным все так же млею, все так же припоминаю с дрожью.
И колотите вы меня, хоть мне это будет в тягость.
Колотите, не принимаю злую весть, что месть от вышестоящего, - судьбоносная разлука,
За ней же скука от тоски, а затем и боли.

Коли я скажу, что не верю сна провидцу, она снова мне приснится.
В начале самом, по апрелю, мне дурость в голову взбрела: темень, люди, сон, свечу черную зажгла.
Вторая алая, подобно этому - всё часть малая того, что в сновидении обычно видится к дурному.
Но так тянуло, к смутному, иному, что шепот явился громче тишины.

Из глубины мрачного угла появилась странная она.
Лишь силуэт, лишь женщина, не скажу, что была мадам страшна, та мадам, что гласом сладким умело слух обволокла.
Я ей вопрос, она - ответ.
Она была как самый ясный свет среди того, что на Яву было как мучение.
Она облегчила страдания, наставила в познании любви и отречения.

Она дала ответ на тягость, обрекла на надежду, обрекла меня на приторную милосердную радость.
«Любовь твоя - твоей любовью будет. Но бойся ты ее, как боишься смерти».
И зашипела на ухо, как обычно воют черти.
«Ты рядом будешь столько, сколько надо, и пусть ты безвозвратно рада, негоже вести приносить подобным мне».

А я дрожу, проснувшись по утру, отвечаю ей сейчас, пишу:
«Ты нечистая права, счастье ждало за углом, лишь страшно, что нашепченное  было у черта под крылом»