Мой милый век

Ясно помню то мгновенье: мимолетно умер я,
Чтобы вновь очнуться в вязкой, грязной луже бытия.
Предо мною лишь осколки — те разбиты зеркала,
Жизнь, что кажется ужасной, сути так не обрела.

В рыхлой почве прорастая, тело помнило свой путь,
Но под гнетом превращалось в пыль и пепельную муть.
Чем я выше становился, чем я глубже заходил,
Тем сильнее был я сломлен, и все меньше было сил.

И снова слышен звон литой среди руин и стен,
Виден лоск пустых фасадов, слышен зов былых измен.
Изнутри всё так сияло, — но снаружи нет огня:
Там, под кожей декораций, копошилась чернота.

И глядела с высоты на нас чудовищная птица,
Чьим глазам, омытым кровью, суждено во мраке сниться.
Крылья — ветви, что из плоти прорастали вширь и вне,
Вместо ног — свирепы лапы в этой мертвой тишине.
И шептала птица людям, пела чистою свирелью,
Одурманивая разум этой сладостной капелью.
Этот ворон был повсюду — он сидел на каждом шраме,
На руинах, на плечах, в оскверненном вечном храме.

Но стоило мне сделать шаг — и тварь преобразилась,
В её глазах, омытых злом, вся бездна отразилась.
Почуяв чужеродный зов внутри моей души,
Она забилась в корчах тьмы, в предвестии глуши.
Её свирель сорвалась в хрип, в зловонный липкий стон,
Ведь отблеск истины иной нарушил этот сон.
Рычала плоть её и ветвь, дрожали лап чешуи,
От света странного во мне — его пронзали струи.

Я обернулся к тем слепцам, что птицу ту венчали,
К толпе, чьи души в кандалах беспамятства молчали.
«Смотрите вверх! — я закричал. — Ослепли вы совсем?
На ваших шеях — когти зла, под маской — тлен и нем!»
Но хор слепцов ответил мне оскалом ледяным:
«Уйди, безумец, прочь от нас! Мы в святости стоим!
Нам сладок этот вечный плен, нам в этом мраке свет,
Твое сиянье — злой обман, в нём утешенья нет!»

И взгляд той птицы в ту секунду устремился на меня —
Был полон смерти он и лжи, и черного огня.
Рванулась тварь, хрустя костьми, в бессилии своём,
Пока слепцы гнали меня прочь праведным огнём.

И снова — гул... Тяжёлый медью колокольный звон,
Как символ смерти потаённой, погружал нас в сон.
Я чувствовал, как вновь и вновь рождаюсь из золы,
Вновь прорастаю в этот мир из бесконечной мглы.
Но в этот раз я шёл не в бездну — я пришёл в тупик,
Где среди пепла и руин стоял малец-старик.

Он был дитя, но в тех глазах — вся горечь множества веков,
Олицетворенье тлена, тяжести оков.
Я подошёл к нему в упор: «Прости, малец, меня...
Я странник, ищущий ответ в ошмётках того дня.
В руинах этих я — как хлам, я часть немых пустот».
А он смотрел, как будто знал весь мой грядущий гнёт.

«Вновь встретишь ты меня в конце — так книгу пролистай,
Где корень лжи вплетён в сюжет, там — твой забытый рай.
Не смей интригу сохранять, в её пустом родстве —
Вырви и сожги страницу в этой проклятой главе!»

И словно поле провалилось из-под длинных ног,
Сгорел в безумии дорог последний мой порок.
Один на кладбище мечты, средь выбитых камней,
Я стал фитилем и огнем для памяти своей.

Я вырвал лист — и задрожал весь этот лживый свод,
Рассыпался на части мир, замедлив вечный ход.
Интрига вскрыта. В пустоте, где раньше был тупик,
Прорвался сквозь немую мглу мой настоящий лик.

Здесь нет руин. И птичий хрип растаял в вышине.
Я — тишина, что замерла на выжженном холсте.
И новый день, как чистый лист, ложится на ладонь —
Там, где когда-то правил мрак, теперь горит огонь.