Сон необъясненный

           «Бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит».

                Действие первое.

                Акт первый:

Действующие лица:
Нергал,
Энлиль,
Забаба,
Шамаш,
Нинурта,
Син,
Саргон,     Боги Вавилона

Мельхиор,   царь

Ме-109, самолет.

На сцене:
Вместительная кабина Ме-109, куда входит сразу несколько летчиков, прозрачное ветровое стекло с хорошим обзором. За стеклом - поле, засыпанное белым снегом, тишина, по нему входит в окоем Забаба в черной одежде и перчатках, неспешно идет справа налево, кланяется.

Забаба:
Вся жизнь прошла ударом молнии,
Как пленка черноцеллофановая,
Я заперт, господи о, в комнате,
Вода стальная, изподкрановая
Меня с позиции повыбила.
Рябина начата, как красная,
Лишь под водой стоит, незыблема,
Всю ночь конструкция каркасная.
Моя душа сбирает яблоки,
А яблок конный сок не выстрадет,
Мои моря и окаянные,
А после нож из банки выпадет.
Год посыпает пеплом, вертится,
Дорога вдоль мудрено высится,
Как из-под палочек на вертелах,

Внезапно обращаясь к сидящим в самолете:
Пора, пора вам снег повыключить.

Подходя к самолету:
Ты, самолет, что летит гордо,
Под пазухой серебряной ночи,
Сцеплен снами,
К тебе обращаюсь, как к другу:
Запомни ландыши в год зеркальный,
Запомни пух у двери, подушку,
Запомни строки.
Все головы вниз летящи,
В петлицах культяпки сена,
Нам молодость в миг дороже.
Скончание взяться строю,
Насыщен скелет у входа.
В парсеках пристанционных
Купейные едут двери,
Свяжи из огня динамик.

Самолет не отвечает, находящиеся у него внутри тоже молчат, тогда Забаба поворачивается по-армейски и идет шагом в обратную сторону.

Забаба:
Как неприлично отзовется эхо;
Как непривычно гладить потолок,
Законно право выбирать со смеха,
Свеча упала на пол в уголок.

Голос Шамаша из самолета:
Еще походи.

Забаба оборачивается и, приоткрыв рот, так, что едва видны его ровные верхние зубы, кладет пристальный взгляд на Шамаша. Выждав, опять разворачивается и приседает, после чего снова идет справа налево, поводя рукой.

Забаба:
Река узка таращит лед,
Рука моя его возьмет,
Рассмотрят дальние глаза,
Я бросил мяч из поля в зал...

Оборачивается на кабину строго. Нинурта гладит себя по теплому сероватому рукаву.

Нинурта, ее голос звучит насквозь, как ручей:
А если ты за ипостась,
Прямой, как бой, схватился в полночь,
Из хвои мартовской укрась
Окон нахлынувшие волны.
Биясь в окно, стучится год,
Вода уходит из-под крышки,
А он все пьет, сидит и пьет
За стеклышком не понаслышке.

От кабины отваливаются и рассыпаются градом мелкие ледышки. В тех древних моделях самолетов не был предусмотрен обогрев стекла.

Шамаш, Забабе:
Сосульки на карнизах -
Это замерзшие нагвали.
Воздухом напитали
Полы мои изрядно.
Голос стучит под шапкой,
Что ж еще и кому же?
Это весна покажет,
В Фартуке недоскажет.

Саргон, вторя Шамашу:
На человечий окрик
Трудно класть голос птичий,
Сам я с лихвой возвеличен,
Сам я луненок ловкой,
Что унесу из Града,
Где твоя кисть, Забаба,
Красит твои скитанья
В палицы семицветья?

Нинурта, восвояси:
Голос твой тих, Забаба.
Ты обесчеловечен.
Досками заколочен
Гроб твой из баобаба.
Я не слагаю стансев,
Я не стекаю пеной,
Не наблюдая танцев,
Вверх вхожу постепенно.

Забаба, слушая их, устает ходить и забирается на крыло самолета.

Забаба, стоя на крыле:
Себе хожу, по праву разузнать,
Падет ли сердце в ноги человека,
Тяжелое, как грозовая мать,
Суконное, как стены лазарета.
Я застил все, как белая метель,
Вошел в чужие уши монологом,
Торчит заиндевелая плетень
Сокрестьями в снежении пологом.
Тянуться к постороннему рукой,
Строения, укутанные дымом
Котелен, небожитель городской
Идет сегодня сумерками мимом.

Замолкает выжидающе. Нергал тем временем, свесив шапку, заснул в кабине самолета.

Нинурта, Саргону, шепча:
Растолкай его!

Син, Энлилю:
Растолкай его!

Энлиль, поднимая голос:
Ну хватит спать!
Завернутый, как стебель роса,
Не понимает ничего, тропа
Под сапогом сложилась в знак вопроса,
Шипенье шашек слышит шантропа,
Кидая в снег их с выскобленным
Добела лицом.
Родился в будень - будешь молодцом.

Желает продолжать, но Нергал его прекращает.

Нергал:
Твои бы мне, мои бы вам,
Я на ремне, ни взять не дам.

Твердо и показуемо проводит рукой по ремню, как бы изображая, что пристегнулся, тогда как уже и был пристегнут. Все со звуком вздыхают.

Забаба, спрыгивая на снег с крыла, обращаясь к Мельхиору:
Скажи хоть ты, понурый царь собак,
Что знак вопроса, что он излучает,
Доверху наполняя каждый бак,
Так, так, что крыльями от тяжести качает...
Как долог день, и спит и спит снегирь
На ветке туи, бесконечная поправа,
Река забвения, тяжеле тонных гирь
Твоя всездешняя цепная переправа.
Ты хризантему на запястье наколи
Булавкой бабочной, головкой мотыльковой
Качает лодочник на соляной мели
И окрыляет безразмерные оковы.

Мельхиор, падая на одно колено. Выйдя, конечно же, из кабины и встав на снег:
Что, что? Леса, ау, ку-ку!
Разводим пену, вот и все.
Ветряк растет на берегу,
А зелень не растет.

Забаба:
Но надо же, хоть кто-нибудь!
Когда-нибудь!

Его голос, качаясь, уносится ветром. Что он говорит дальше, не слышно.

Мельхиор, тихо и близко:
Неотвратимо, боязно, темно:
Вот и зима пришла в окно.
Ныряет в ель мой ворон серый,
Взлетайте ввысь, мои шумеры!

Показывает рукой им. Заводят самолет, все его отсеки со стуком сообщаются. Воет ветер.

                Акт второй:

На сцене: самолет поднимается в небо. Крылья его резкие, длинные, голос стальной, тени темные. Самолет поет высоко под облаками песню.

Ме-109:
Что ты слышал о мире?
Расскажу о войне.
Как меня разгромили,
Неизвестно лишь мне.
Все в воде. Волчьи стаи
У ограды в бега,
Конденсат выступает,
Не кончайтесь, снега.
Как у первого спуска
В заведенных часах,
Как у третьего спуска,
Весь январь в волосах.
Ненавижу, навижу,
Тает воск на щеках,
Ветер бьется и лижет
Ровный стан в облаках,
Даль изрезана братцем
На смертельных коньках,
На смертельных коньках...
Им за это не браться -
Во Всевышних руках.
Ядовитая свалка,
Позови на ночлег,
Ты душна, как фиалка,
Рьяна, как туарег,
Подпевайте хоть кто-то,
Не молчи, кто пилот -

Тень свободного художника, появляющаяся откуда-то в небе:
Равнозначную ноту
Не от мира поет...

Ме-109:
Не от мира, для мира,
В многолюдных местах
Окна выше, и лира
Воспоет о садах.
Как бы нам понапрасну
Не стелить тех ковров
Окаймовочно-красных
На ступенях дворов.
Как бы нам не неволить,
Во вчерашних глазах
Наледь отколоколить,
Горы снега в тазах...

Тень свободного художника:
Кто всегда недоволен
Ходит тропкой ночной,
Вяжет снег его голень
Толщеей наносной,
Утопает стоглаво
В полноценном снегу,
Над водою купава,
Тополь на берегу.

Ме-109:
Взгляд от верху до верху
К небосводу прирос,
Невозвратная мерка,
Незлобивый мороз,
Только серые вишни
От антенн-обручей
На завалинах крышних,
Тяжело от речей,

Тень:
Дать с ноги по фасаду,
Раздробить в мелюзгу,
А не надо, не надо,
Так я тоже могу,

Ме-109:
Пистолет на излете,
В палисаде сирень...

Тень:
Голых не оборвете,
Голых веток, как день.

Стекло захлопывается. На этом все. В темноте кабины сияют только огоньки их глаз. Тем не менее, самолет продолжает набирать высоту, рули трясутся, чьи-то руки скользят по ним.

Энлиль:
Смирен простор, но темен, как орда
Свечей, за упокой его зажженных.
Не ново ли - под нами города
Отстреливаются, как от саженных.
Двояко разверзает пасть луна -
О да, недальноокое светило,

Глядит на Син. Снова:
Под шапкою зимы волос копна,
И все они из стали и винила.
Стреляют в верх, а попадают в плен,
Покой бывает синим и несмелым.
Восставшая с израненных колен
Отчизна чуть дрожит под спудом белым.
Скажите же о замки, о форты,
Хоть слово надлежащее стесненью,
Беспечной скверной, часом маеты
Измотанные, встаньте к пробужденью!
Но спит простор, он темен, как орда
Свечей, стоящих в храме злободневном,
И, тикая, замерзшая вода
Дошучивает стыло и безгневно.

Темное покрывало ночи, завесившее окно кабины, начинает медленно рассеиваться. Мало-помалу пейзажи, привычные, всходят как один внизу, туман, густой, как олово. Снижаемся на сотню метров, мимо, не совпадая, летят огни пуль.

Саргон:
Мне хотелось бы выжечь ту землю пустую,
Землю злую, что мучила нас, разлучив.

Син:
О, смотри, как печаль неотмывно рисует
На песке свои воды, кричанием свет огласив.

Саргон:
Да, воздвиждутся новые, более прочные, замки,
Руки сложат в замок свои пальцы костей...
Но сейчас-то, сейчас, если мир подо мной замерзает,
Покрывало надрав, ежесказанных ждет новостей.

Син:
Вены тонки, как сон, а у черного края дороги
Разрисована будка стоит, ну а в ней - ничего.

Саргон:
Если б это одна! Здесь живут колдуны двоероги,
Мертвецами живут, обращая сосульки в вино.

Мельхиор, вздыхая:
Здесь когда-то, Саргон... Не могу приспособиться к ритму,
Лучше буду своим - ты меня убивал.

Саргон:
Убивал...

Шамаш:
А теперь мы слагаем одну проливную молитву
Из бесчисленных камушков, меря замерзший штурвал.

Нинурта:
Так стучит моя кровь. Пролетая над самым поселком,
Я бы львов, саранчу на него испустила, Саргон.

Саргон:
И взирают, главы опустив, поседевшие елки -
Все, что были за нас - пряча в лапах огонь.

Самолет еще сильнее снижается. Теперь летят практически над самой землей, над крышами, над деревьями и над домами. В кабине слегка тарахтит, непонятна причина этого звука...

Забаба, двусмысленно:
Слушайте русскую зиму. О чем она вам скажет?

Нечастые люди останавливаются, слыша самолет. Видя его, все как один закрывают лицо и голову руками.

Саргон:
Если заставить вулканы навеки молчать -
Станет ли людям теплее, Забаба?

Забаба что-то берет у себя из-за пазухи и выбрасывает в окно. Снизу раздается взрыв.

Саргон, через паузу:
Если ручьи обезвредить от хищных существ -
Станет ли людям слаще, Забаба?

Пролетают еще сколько-то сотен метров. Забаба снова лезет в карман, что-то вынимает оттуда и швыряет за борт. Опять молчат.

Саргон:
Если из кедров изъять всю их воствольную мощь -
Станет ли лучше жить, Забаба?

Все хором:
Скажи, Нергал!
Скажи, Нергал!
Скажи!

Нергал:
Давайте слушать соловьев.

Глядит в окно.

Забаба, Син, Нинурта:
Каких соловьев?

Нергал:
Тех, северных.

(Конец первого действия).

 
                Действие второе.

                Акт первый:

Действующие лица:
Те же,
Заключенные преступники,
Работники исправительного лагеря,
Разные прочие.

На сцене:
Большое облезлое помещение лагеря, где содержатся в плену разные преступники. Окна отсутствуют, но можно представить, что за ними курится дым. Мороз. Кто-то ползет по полу и собирает из-под чего-то очистки. Другие сидят или лежат на нарах, беседуют. Нергал, одетый в парадное штатское, бодро заходит в помещение. Об левую руку его - Саргон, об правую - Энлиль. Все остальные входят следом.

Нергал, замечая, как тени бегают по стенам:
Катится бочка мшелая, как тень.
Кого-то мы сегодня поиначим?


Обводит всех взглядом, все замолкают, жмутся к стене.

Ме-109, взволнованно:
Тебя!
Тебя!
И еще раз тебя!
Всех бы вас уничтожить!

Все жмурятся.

Голос с самых дальних нар:
Но за что? За что?

Забаба, указывая на копченую стену:
Часы ползут, как пауки,
А вам их, нет, не углядеть.
Чьей целовали вы руки
И как вы оказались здесь?

Саргон и Шамаш с Мельхиором тем временем ходят меж нар и выбирают отдельных лиц для оказания помощи в уборке снега. Надзиратели постепенно их выводят, облачая в подергайки и снабжая лопатами.

Энлиль, к грешнику, грозно:
Лопату взял, как у меня,
Но ты не Бог!

Ударяет бичом по полу. Все содрогаются.

Голос с последних нар:
По праву, должно вас спросить перед уничиженьем...
Могу ль? Могу. Сих прав никто не отнимал...

Его перебивает другой голос:
Две капли яда! Яда! Вспоможеньем
Пусть будет яд!

Энлиль, Забабе:
Вытаскивай кинжал.

Забаба, вытаскивая кинжал:
Пусть скажет, что уж.

Грешнику:
Говори, коль знаешь.
А коль не знаешь, так молчи.

Грешник:
Ты - Бог, но кирпичей не обжигаешь!

Забаба:
А кто же обжигает кирпичи?

Грешник, помолчав и сглатывая в тишине:
Люди.

Молчат все. Потом:

Забаба, указывая перстом на грешника с толстым телом, приминающего матрас:
Вот он ли - человек?

Все оборачиваются туда, куда указал Забаба.

Забаба:
Два глаза у него во лбу,
Одно плечо и десять шкур...
Но человеком он для вас не потому зовется...

Кто-то с нар:
Окститесь!

Некоторые, завозились:
Очертитесь!

Забаба:
Святой воды когда здесь был завоз?
Воскресный день, а пусты все чаны.

К работникам:
Подать святой воды!
Капусты кочаны
Вам застили порочные глаза,
Вам тараканы залепили уши.
Увы.

Голос с нар:
Увы. Не дали нам сказать.
Что ж, Боги не умеют слушать.

Голос с других нар, нетерпеливо:
Казните, а.

Шамаш:
Пусть Время вас казнит.
Его подруга Совесть - как, подскажет.
Обращаясь к грешному с ближних нар:
На пешеходном переходе Царпанит
Не пропустил, не просигналил даже...

Молчат. Перемигиваются, шепчут, возятся. Нергал стоит в стороне и нетерпеливо потирает саблю. Молчат и молчат. Один из узников что-то роняет об пол. Все смотрят туда. На полу лежит предмет.

Узник, а точнее, узница:
Держи, Забаба. Отдаю сама.
При взятии нас плохо обыскали.

Смеясь:
Не очень-то и зоркая тюрьма.

Забаба быстро подходит, берет в руки предмет, рассматривает его, прячет за пояс. Немного растерян. Обращается с улыбкой к летчикам:
Вам - хейнкели, а мне - хинкали.

Уточняя:
Я с роду честен, взяток не беру -
А потому - рубите этой бабе руку.
Сам не хочу, но с пола подотру
Кишки ее в признательность Уруку.

Ме-109, трясясь крыльями, воодушевляясь:
Поди сюда, я тебе глаза вырву!

Надвигаясь на шасси на бабу:
Левый глаз - за маму, а правый - за папу...

Голос с нар, визгом:
Ой, боимся!

Голос с нар:
Вот она, сущность пролетарии!

Все орут, свистят, перебегают с нар на нары. Суматоха, гвалт.

Энлиль, отодвигая Ме-109:
Это - самолет. Что взять с самолета?

К толпе:
Чтоб с вами нам, услышав о кишках,
Безумцами не стать, и так по кругу -
Послушаем стихи об облаках.

Оборачивается на дверь:
И тут я призову мою подругу.

В двери уже пришла, стоит тень свободного художника. Энлиль приглашает ее в центр сцены десницей. Другие же выхватывают свою оружие и приступают с ним ко многим заключенным. Энлиль хватает плеть, Нергал с Забабой - мечи и сабли, Саргон достает нож, Син - иголки, Шамаш вносит пилу и передает ее Нинурте, сам кладет себе на колени и перекидывает счеты.

Тень свободного художника, начинает:
Когда-то я любила цвет травы.
Весной он с бирюзцою мне казался,
А летом - чуть темнел, но не увы,
И летний сон мне тоже притязался.
Весною - тишь, а небо - благодать,
Капель о чем-то сладком обещает,
Но этого никак не отгадать,
И будущее дум не отягчает.
Весной трава легка, как бирюза,
Встает со дна рогатая крапива,
А летом - как бездоные глаза,
В которых и волненье, и нажива.
В осенний сон особенна трава,
И цвет ее подобен в чем-то знаку,
Что смертно все, что преодолевать
Посажены мы все сюда, однако,
Молчащая, звала меня всегда,
Куда звала - сама того не знала,
Журчала неиссохшая вода
В небыстрых ручейках, еще журчала.
И темен день воздался в облаках,
И все внизу объял своей фигурой,
Как темный крест, в последних ручейках
Зияли травы разницей понурой.
Едины стали жар, трава и мгла,
Едино все, и криком на полсвета
Кричала я, что не уберегла
Для осени себя, весны и лета.

Начинается казнь.

                Акт второй:

Нергал:
От вечности дрожание колен
Цепное раздается в тишине.
Мучителен и долог будет плен
Для смердов, помышлявших обо мне
Негодное. Высокая стена
И черная сложилась в лабиринт,
На кровь и снег замешана вина,
Быстрее разгоняйся, белый винт.

Ме-109 заводят. Шамаш стоит в стороне, что-то шепчет, в руках его елейных блокнотик, он записывает в нем.

Нергал:
Железная покатится слеза,
За ней - другая, третяя - не в счет,
И всякое запросится назад
Создание, которое влечет
Страна моя. Свиная голова
Алеет под сиренями в цвету,
Свиных голов завалена Москва,
Я между ними в платии иду.
Я - женщина, мне восемнадцать лет,
И надо мною меркнет неба свет.

Молчит. Обводит всех взглядом. Все молчат. Продолжает дальше:
На воле ослепительны снега.
На мне - лишь драгоценые глаза,
Налобником задернута фольга
Реки несочиненной, заказал
Мой путь, в аду вихляющий...

Забаба, указывая на разогревшийся самолет с его винтом:
Нергал!
Пора уж их задобрить, да невмочь
Нам выбирать самим.

К заключенным на нарах:
Сходите в зал
И стройтесь в ряд. За нулевую ночь!

Заключенные ставятся, Забаба касается руки Нергала, и тот, закрывая глаза, с улыбкой, не глядя на заключенных, начинает медленно вращаться, пока не останавливается своей рукой на одном из вышеуказанных. Того выводят и подводят, Саргон и Син, держа под руки, к разогнавшемуся винту самолета, кладут его шеей под этот винт. Заключенный не ропщет, не сопротивляется, успевает лишь раз тихо пискнуть. Голова его тут же отваливается, из нее хлещет кровь, тело падает, и из обрубка шеи, который получился достаточно длинным, кровь течет ручьем. Служащие подходят, собирают голову, берут тело под мышки и относят подальше. Нергал снова открывает глаза и начинает читать.

Нергал:
Созреют в поле сотни колосков,
И шепчут, разговаривают тайно,
В ночи напоминая светлячков,
Летят над ними самолеты стайно.
И знает, помнит каждый самолет
О том, чего с земли не видят люди:
Часть большая подымется, взойдет,
Часть меньшая в земле себя забудет.
Из большей части выпекут хлеба
Для ртов людских, румяные, съестные.
А меньшая уйдет, как ворожба,
С водою вниз, на милости иные.
Звенят подковы у меня в ушах,
Звенят серпы и луны на подвесках,
Мне - восемнадцать, и моя душа
Ажурна, как снежинки в арабесках,
Испещрена войной моя душа,
Я женщина, на небе нет ковша.

Забаба, Син, Саргон, Нинурта сгущаются над заключенными. Сбоку висит котел, от него валит жар. Энлиль стоит боком и строго смотрит.

Забаба, грешникам:
Кого просить, кто сможет вам помочь?

К Нергалу:
Нергал, лови, за первую за ночь.

Нергал издалека касается плеча одного из заключенных косой, тот падает и начинает рыдать и биться в слезах, моля о пощаде. Забаба и Энлиль беспрекословно подымают его с пола, тащат к котлу. У котла он успевает крикнуть:
Простите все же! Поздно вас узнал!
Не страшен ты, но справедлив, Нергал!

Его подымают еще выше и опускают в котел. Наверху от него остаются лишь ноги. Ноги пляшут, но вскоре перестают плясать и медленно и постепенно уходят под воду следом за другим разварившемся телом. Котел булькает, и в скором времени грешника не становится. В маленькое тюремное окошко бьется снег. Нергал отряхивает руки. Энлиль выходит в середину и становится перед заключенными.

Энлиль:
Теперь прочту вам я. В одном лесу густом
В далекий год случилось наводненье.
Ежи да белки прыгали с шестом,
Но не ушел никто, чье это упущенье?
Сказал тогда баран на то богам:
Мне больно нужно это одолженье,
Но вам себя я до копыт отдам,
Лишь впредь ведите бдительней служенье
Творениям своим. И лег под нож.
Скажу на это я: не странен кто ж?
Не поняли его ни люди, ни бараны,
Не то что благодарности не вознесли,
А подошли и даже наплевали в раны
От всех ножей, какие боги нанесли.
Ведь резали его всего-то по частям:
Что предстоит и нашим дорогим гостям!

Энлиль поворачивается к Забабе, просит его вывести из ряда, но Забаба не соглашается, перепоручая этот жест опять Нергалу.

Забаба:
Границ моих хочу не превозмочь -
Казни, Нергал, и за вторую ночь.

К Нергалу выводят грешника. Тот стоит ни жив, ни мертв, руки его сложены по швам, Нергал вынимает саблю.

Нергал, грешнику:
Ты можешь повернуться к стене, чтобы очей моих не видеть.

Грешник открывает рот. Нергал взмахивает саблей и попадает ему по открытому рту, отсекая в сторону верхнюю часть лица. Глаза рассеченного продолжают ворочаться, как живые, за тем Нергал отсекает голове и уши, и макушку. Руки он отсекает оставшемуся телу чуть погодя, а ноги же режет по линии сапога. Собрав все разделенное, служители кладут это в мешок и завязывают на нем крепкий узел, опуская попарно.

Нергал:
Вот так: кто разобщенья нам желал,
Разъединится сам на части тела.
Пусть хор поет негреющий хорал -
Я женщина, я в храм войти хотела.
Шатучий поп, водою очертясь,
Лазоревый витраж ему внимает,
Мне больно стало, выбежала в грязь
На небо. Там - весна все занимает.
Упала и лежу, но на волне
Покойники реки широкой едут,
Сказали мне, что все мы - на войне,
Стоим за безраздельную победу.
Качалось отрешенно над волной,
Там солнце с гривой льва и - Левой! Левой! -
Командовал фельдфебель надо мной,
И понукал он мной, волшебной девой.
Там блюдечки висели на стене.
Одно прибрав, другие разломила,
Теперь придите, помогите мне
Повесить их, возвышенные силы.

Забаба, глядя сомнительно:
Что ж - вешать? Все же вешать?
Я б казнил
На той большой и черной сковородке,
Чье дно на классы все расчертано.
Возни
С веревкой больше, и к тому же... подбородки
Мешают вешать. В недостянутой петле,
Пока висят, еще удумают чего-то
Почище старого.

Син, подсказывая:
Распни их на крыле
Голодного извечно самолета.

Нергал, глядя прямо, на стену:
Я буду вешать.

Забаба:
Вешай.

Син, Нергалу:
Выбирай.

Нергал:
Мой выбор пал на...

Указывает дланью.

Забаба:
Табуретку!
Ему подставьте.

Казнимому:
Больше не играй.
Не ставь слона на розовую клетку.

Раздается хруст, повешенный кубарем катится на пол, его убирают.

Забаба:
Ну вот, казнили и за третью ночь.

К оставшимся грешникам:
Все остальные - убирайтесь прочь,
На нары!

Син, Энлиль, Саргон, Нинурта:
На нары!

Грешники разрывают свою шеренгу, расходятся по своим углам. Работники дочиста вымывают пол, запах постепенно уходит. Боги ополаскивают руки, полощут рот, собираются, уходят. В камере тем временем начинает звучать негромкая музыка, «музыка козьих рогов». Она звучит, а заключенные в полном молчании укладывают свои тела в глубокие норы. Никто не кажет лица своего, а по зеленым стенам начинают там и сям восходить маленькие пенькообразные рожки. Их становится так много, что вся казнильня покрывается рожками.


                Действие третье.

                Акт первый:

Действующие лица:
Саргон,
Ме-109.

На сцене:
Комната, уводящая в Персию. На полу - ковер. На потолке - люстры. Черным хрусталем поблескивают эти люстры, Саргон глядит на балкон.

Саргон:
Увешан лилиями желтыми балкон.
Увешан лилиями синими балкон.
Как хорошо не знать названия цветов,
И путать дни и двери у подъездов...
Вот у подъездной двери вижу чан
Стоит железный.
В нем - голова лежит, усами шевелит.
То - генерал большой, внушительный, как шкап,
Когда-то был.
Теперь на нем нет даже и мундира.
Трухляв карман, и тот - в забытом сне.
Глотает голова из чана воду
Промерзшую, с кусками изо льда.
А это - птичий град Гирлакалан:
Давным-давно всего здесь было вдоволь,
А ныне - только ржавчина одна.
Звезда моя подножки лишена,
И мерзну сам я во дворе веков,
Одетый в штатское, и голод мой таков,
Что съел бы грузовик в полтонны хлеба.
Но солнце, солнце всходит пополам,
Плечистое, подстать едва крылам,
Немного греет наверху...

Саргон, внезапно меняя интонацию:
О, если дочерпает и меня
В мороз своим холодным лугом,
И Шамаш утром солнце не зажжет,
Что сделаем?

Успокаиваясь:
Зажжет, зажжет.
Как вишня без костей,
Лежит мой самолет на светлом брюхе,
Шасси его поломаны об лед.
Он не умеет по-пластунски ползать,
А так бы полетели мы вдвоем
Туда, где не настигнет ненависть.

Перестает глядеть на балкон, на Персию. Поворачивается к стене:
Час-два, и пробежит который огонек,
Что ж - нет рассвета, будь закат,
Звучи, капель, звучи, звучи острей!
”Саргон” у них зовется холодильник...
Откроешь полочку - и там кромешный лед.
У белой кошки снега был котенок
И в марте, выходя за ворота,
Последней горстки снега соскребла туда -
Котенка отдала тому, кто у ворот.
Скажи, мой самолет,
Когда ль еще ты можешь говорить,
Ты мерзнешь?

Ме-109, низким, глухим раскатистым голосом:
Мерзну.

Саргон:
В тебя зайду и двигатель включу.
Но соверши ж малехонько усилье:
Когда молчит стена, и лестницу приставь
К ней, все равно молчит, немая.
Когда молчит газель, копытца ей возьми
Да подыми передние - а все равно немая.
Когда и зеркало молчит, не в силах прорицатель
В нем высмотреть огонь, зажги свой свет
В ответ на мой, о самолет невразумленный.

Саргон произносит это и залазит в кабину. Полчища снежинок, покрывшие ветровое стекло, начинают таять. Слабые потеки воды стекают вниз по стеклу.

Саргон:
Поплачь, пока не видно слез.
Господь щадит быка, свинью,
А нас так мучит. Ладно.
В пяти шагах из ста есть бережок,
И мельница. Крыла ее не машут.
И правая вся сторона у ней
Тяжеле, больше левой.
Под мельницей трава растет,
Напротив мельницы трава растет,
За ней трава растет,
И говорят, там где-то есть
Невидимая башня.
Подходит всадник по траве,
На мельницу взглянет,
Весь ликом исказится,
Проедет дальше.
А позади течет река,
Вода ее, как шелк.
И нет ни голоска
В том поле, тихо, тихо.

Прислушивается, что скажет ему самолет. Но самолет ничего не говорит.

Саргон:
И так поет река, о том она поет,
Что все, пока она поет,
Не видят башни.
Собачка малая к воде придет,
И из реки глотнет -
Тогда она на миг замолкнет,
И станет башня.
Но никому не говори,
Что слышал ты
Мою легенду...

Ме-109:
А расскажи, Саргон, еще
Немножечко того,
О чем никто нигде не знает...
Как стал царем ты, расскажи,
О древних временах.

Саргон:
Я стал царем, когда наш Вавилон
К упадку шел стремительнейшим часом.
Стоял мой сад, дневал полдневным сном,
Таким, в котором песня стрекозы
В жару послышится, иль голоса сирени,
Но в плеске волн не различить -
Отдалено. Тогда глаза поднял на птиц я,
И видел вместо них мышей комки
Уткнувшихся, летучих, с тростяными крыльями.
И, вспрыгнув, я словил в ладонь одну ту мышь,
Зажал в горсти, перевернул,
И мышь мне все шептала
......
Через полгода опустилась ткань,
Я стал царем, раздался вдаль
И дал пространство Вавилону.
В те годы было небо, как хрусталь:
Дракон по нем уж не летал,
А самолет - еще.
Летали только облака и птицы.
Сбиваясь в стаи, целый день
Летать они могли, а я смотрел им в след,
И был я не один - с царицей.

Ме-109:
А что же Книги Сон второй -
Про Персию?

Саргон:
Была и Персия. Была и в ней весна,
Была и бойня, падали в кровати
Песчаные израненные воины,
А на жаре темнеет кровь,
О, как темнеет, как бурлит,
Как на морозе пар встает с воды,
Как все послушные следы
Корою занимаются. Послушай,
Как ветви ныне подо льдом скрипят.
Так в Персии скрипели те качели.

Ме-109:
Так что же ты еще
Расскажешь мне про Персию?

Саргон:
Ничто не расскажу.
Все расскажу. Заснем, заснем.
Чтоб нам к утру раскрыть глаза,
Должны уснуть мы до лучей зари
Вечерней, а проснуться - после утренней.
Здесь ночь длинна,
Нергал мешает в чане воду,
И не велит, чтобы не спал его народ,
Пока темно.

Ме-109:
Боишься ты Нергала?

Саргон:
Боюсь, боюсь. Ты мерзнешь?

Ме-109:
Мерзну. Мерзну и боюсь.

Саргон:
Пред тем, как спать, как схлопывать глаза,
Скажу о том всему заснеженному миру,
Что сада нет. Есть звезды, сада нет -
Но от него осталась голубая лейка.
Так, слушайте, и люди,  и трава,
Зверье - все, у кого есть уши -
Что лейка та... А, впрочем, близко ночь,
И ночь сама вам все расскажет и покажет.
А нам, мой друг, пора уже и спать.
Ты мерзнешь?

Ме-109:
Мерзну.

Саргон:
Ты боишься?

Ме-109:
...

                Акт второй:

Действующие лица:
Саргон,
Ме-109,
Нергал,
Энлиль,
Нинурта,
Син,
Забаба,
Шамаш,
Мельхиор,
Прочие, прочие.

На сцене:
День. Высокие-высокие деревья разных пород стоят, взирают на всех высоко и греются под снегом и солнцем. Небо такое же голубое, как глаза Шамаша, что, впрочем, не несет к его оттенку никакого доверия. Боги расчищают занесенный снегом за ночь самолет и уснувшего в нем Саргона. Кто-то из богов тянет песню, кто-то читает себе стихи.

Мельхиор:
Живу я, как паук, на переклетье стран
Уж много лет, живу я, как на карте.
Лежала Персия, теперь стоит Иран,
И ссорятся над ним пятнадцать партий.
Однако, заглянув под свой халат
Железный, я увидел на подкладке
Теперь, того, что не было: булат
Изображавший бабочек, как на тетрадке,
Их потерял. Горгоны смотрят на меня
На месте их. Одна горгона
Глядит в упор, змеями затемня
Все небеса Саргона.
Давай, стучись, мой обомлелый винт -

Син, Мельхиору:
Они-таки замерзли.

Нинурта:
Как цветы!
Что мерзнут в поле внеурочным тленом,
Спустившимся в июне снежным пленом.

Мельхиору:
Что думаешь на это ты?

Мельхиор:
Думаю, что оба они - Саргон и его самолет - были честными солдатами.

Утирая слезу, в сторону:
Слишком честными солдатами.

Син, опечаленно, тонким голосом:
Лопаты нам никак не опустить.
Что ж - зря всходило Солнце?

Прикасается к самолету.

Нинурта, по-своему:
Ничто не всходит зря.
Копать могилу им
При свете будет лучше.

Боги расходятся в широкий круг, втыкают в снег свои лопаты, намечая этим края могилы, и начинают заново копать. Иней на ветвях красиво поблескивает редкими единичными алмазами.

Шамаш, копая:
Как миф гласит, Саргон садовник был...

Нинурта:
Так что же он растил?


Шамаш:
Боюсь, мы не узнаем.
Иль кто-то спустится туда за ним? Пускай.
Там снятся сны невещие.

Син:
Спущусь, коль пустите.

Син раздевают до платья, что надето на ней под шубами и горжетами, завязывают рукава. Она спокойно заходит в самолет и садится подле умершего Саргона.

Син, в самолете:
Исполосовано все небо. Белый след,
Как белый свет, я и отсюда вижу.
Кто ангелом сойдет, об этот лед
Ударится? Представлю крышу,
Которую все чинят наверху.
Река бежит, и я к тебе бегу
По свету, да, по свету, нет, по свету.
Строение с единождым окном
Выбрасывает сети кверху дном,
Подсвечивает мне дорогу к лету.

Шамаш, наверху:
Послушайте: поет. Вся как змея,
Искрится чешуей под нами яма.
Все снег. Ее беззубые края
Ждут гроба, опускаемого прямо.
Опустятся на дно мои глаза,
А дно уж глубоко, на три подкопа,
Всю землю лютый холод пронизал,
Мертвец не подымается из гроба.
Читает Син, и паром изо рта
Твердеет стих ее, твердеет слово,
Отрадно признают ее уста,
Что будет сад, что вырастет он снова.
Копай, дружок, лопата, не щади
Земли, что стала льдом, окоченевших
Героев сих, их годы - впереди,
Храни внутри их морок отболевший.

Энлиль:
Колено у меня - такое дно.
Порезан снег, и больше не дано
Геройствовать героям, и бела
От правого до левого крыла
Могила их. Однако, Син поет
Про вечность их, как голод вопиет.

Син:
Когда сам знаешь, у кого спросить?
Извилистые тропы Вавилона,
Как трупы, продолжающие жить,
Глядят на нас с немого небосклона.
Он был слугой воды, слугой огня,
Он был слугой дождя, а ныне - снега,
Был всадником отважным без коня,
Но летчиком без самолета не был.
Прожектор неземной, ему свети,
Посадка - это юный сад, расти!

Забаба:
Язык - соединительная ткань,
Плетется по земле или по снегу,
Бугры поверх бугров, весна, настань,
Вернись ко мне, воинственность и нега,
Пусть этот самолет возьмет Нергал,
Опалит его всеми языками,
Не для того он замок воздвигал,
Чтоб одному с тенями в нем ходить веками.
Но Син - куда? Куда же ты, Саргон?
Никак не смерть тебя взяла, а сон.
Наедине остался ты, наедине,
С кем говорить намерен ты в обширном сне?
О чем торгуешься, ни сдачи не спросив?
Саргон, я вижу: ты не мертв, а жив.

Докапывают могилу. Все молчат. Энлиль останавливает Забабу. Мелкий блестящий снег летит меж них.

Энлиль:
Раз он решил - пускай идет.
Остановить возможно время,
Но не Саргона.

Сину:
Син, вперед!
Кати его пред нами всеми.

Син не без труда заводит Ме-109. Все стоят и смотрят, как она загоняет его в яму. С величайшим грохотом самолет обрушивается, но опускается при том ровно, снеговые края ямы от удара опадают следом и покрывают его высокой горой. Стоящим наверху лишь остается немного закидать его сверху лопатами.

Энлиль, отряхивая шапку:
Сковали сумерки житейское стекло
В людских домах, а мы все ждем чего-то.
Похоронили, встали, и когда тепло
Поднимется на смену самолету?
Все так же холодно, запястные часы
Замерзли так, что время изменило.
Как жальце тоненькое земляной осы,
Дрожит их стрелка, свежая могила
Нуждается и в памятнике - что ж,
Готов ли кто из нас стоять здесь вечно?
Чей гордый вид для этого хорош?
Чья стать незыблема, а воля безупречна?

Все смотрят на Нергала.

Нергал отвечает:
Готов ли я? Готов.
Но, чур, глазами в стороны
Водить я буду.

Становится неподвижно с левой рукой на рукояти сабли.

Нинурта:
Могила также требует ограды.
Ложитесь по периметру ея.
Тогда взойдут весной деревья сада,
И выведется новая змея.

Сказав это, ложится на снег первой. Забаба, Энлиль, Шамаш, Мельхиор и иные духи раскладываются, следуя за ней. На снегу лежит воин, а справа от него - его оружие.

Нинурта:
Пока ты жив - не кончена война.
Она, как время, ищет непрерывно,
Кого поднять с недышащего дна,
Кому глаза на стороны наивно
Раскрыть, как будто не жил сотни лет.
Пред вечностью исполненный обет
Звучит ясней заснеженной постели.
Над нами самолеты полетели,
Летят, летят несбивчивой струной,
Летят, но не ко мне, а надо мной.
На снег попала маленькая точка,
Зрачок вчерашний выпал, как зерно,
И вот, из ненадежного росточка
Поднялось дерево, и не одно.
Не выцветшая Син ведет Саргона
Живого, он глядит на синеву
Сквозь дыры в маске, но его погоны
Кому-то светят в сне и наяву.
Деревья вырастают, вырастают,
Сквозь смерть проходят ровные стволы,
Глубинные снега Нергала тают,
Зрачки стоят на свет, как две иглы.

Древний, дотысячелетний, забытый всеми, кроме клятвы нескольких избранных, Сад восходит. Из ямы, куда упали Син с Саргоном в самолете, поднимается негустой пар. Наледи снега с деревьев падают, ртутный столбик термометра дергается и ползет уже наверх. Боги дышат, смотрят.


                Действие четвертое.

                Акт первый:

Действующие лица:
Боги Вавилона, самолеты, прочие, прочие, прочие.

На сцене:
Распахнутое, ажурное от взбитых авиацией облаков, небо. Холодно. Но уже не так. В бессилии поднявшийся Ме-109, несущий на себе героев, летит прямой стезей. Высота - шесть тысяч метров. Приборы показывают обморожение, но в существе его нет - пред кабиной самолета раскрываются немыслимые панорамы битв, ожесточенных военных действий, летают трассеры, разносятся пожары - но в существе этого так же нет. Никто из летчиков не сошел с ума от горя, как перегретая лампочка, вспылает каждый двигатель, но старый самолет едет тем же небом, в котором движутся суперсовременные скоростные модели.

Энлиль:
Горжусь. Мой мессершмитт - восьмое чудо света.
Держусь. С него недолго и упасть.

Шамаш:
Летает птичка раненая,
Вьется у стекла - глядите.

Нинурта:
На этой высоте?

Все молчат. Самолет проносится над грохочущей грудой железа - это строй тяжелых бомбардировщиков, которых он, очевидно, перегнал.

Нинурта:
Я шла по совершенной улице,
Несовершенными окружена отродьями
На двух ногах. Везде сновали голуби,
Их тучи, как камины огненные,
Меж воздухом и мной держась,
Вздохнуть мне не давали.
Там храм стоял, и чей-то крест
Лежал, поблескивая, на пути,
Недалеко от храма.
Его я подняла, к глазам приблизила в ладони,
И был он маленьким, как макова крупица,
Как будто детским, или бедняковым.
Стояла я и думала, что делать со крестом.
Неподалеку храм стоял, и я дошла до храма,
И там спросила я: не нужен крест?
На что их всех смутила.
- Глядите на нее, глядите! - с глаз вода,
На шее голубь у меня висел, живой...

Энлиль:
О, погоди, Нинурта...

Ме-109:
Мне тяжело, я падаю.

Шамаш, обращаясь к Ме-109:
Запомни, неразумный друг,
И заруби на новом повороте:
Пока летишь ты не один,
Не упадешь.
Когда идет к воде двуногий волк,
Он смотрится.
Что видит он в ручье?
Свинью клыкастую,
Большую землеройку,
А может, человека?
Меня он видит - как идут мои лучи
Из неба косо.
И в пасмурные дни, так тож.

Энлиль, перебивая Шамаша:
Не упадет. Теперь не падают и птицы.
Смотри, как носятся по воздуху,
Как держатся, об ветви не присев.
Метель идет.
Метель - моя погода.

Нинурта:
Глядите вниз - там похорон гряда.

Мельхиор:
Цепочка свежих похорон
Нам детство продлевает.

Составы, груженые трупами, тянутся далеко внизу, как муравьи.

Шамаш:
С кошмаром в прошлое гляжу.
На перевернутой странице
Размазан текст,
И два штыка стоят скрещенных.
То значит - будущего нет.
Когда б не утвердили власть Нергала,
Не жить бы нам и вместе не лететь.
Я - неба свет, но не привыкну к небу.
Под покрывалом злого языка,
Под скрежет и вращение зубов
Дремал наш Эсагил.
В нем, язву расточая,
Скорбь сидела.
Она и дщерь ее, отрава,
И с ними целый храм чертей,
Что позабыли свист кнута,
Недальновидно в пол глядели.
Ягненка мне не принесли,
Осмелились Иштар
Внушать, как звать ее,
Растили недоверье
К богам и самому Нергалу,
Выставить Энлиля
За ворота посмели.
Туда, где царствует шакал,
Куда никто не ходит,
Гляделся я тогда.
Теперь же еду я, смотрю кругом -
И миром мир, но всем чего-то не хватает.
Как бы светит звезда,
Платочек маленький из тьмы
Мне машет, машет.
Что это? На кого смотрю
Все время, озираясь?
Уж не на Смерть ли?

Улыбается.

Энлиль:
Возможно, и на смерть,
Но только вряд ли на свою.

Нинурта:
Свою не разглядишь, как пенку в молоке -
Она всегда с тобою.

Ме-109:
Я задыхаюсь. Падаю.

Энлиль:
Была война - здоровье было.
Как, помню, ночью с мундштуком
По снегу я ходил в атаку:
По звездам спал, по звездам шел,
По ним победу приближал.

Шамаш, присоединяясь:
Сугробы намело такие,
Что дерева в ветвях своих
По самый наст стояли,
И ветвями докасались до земли.

Энлиль, Шамаш, вместе:
Мы шли, и об деревья выколоть глаза
Себе боялись.

Шамаш, снова:
Горел, как печка, Сталинград,
Я сжег все книги,
В холоде все вещи.
Русские кричали по ночам.

Энлиль:
Но вряд ли та война
Была способна унести здоровье,
Как следующая.

Шамаш:
Приблизившись к обрыву крыши,
Я кошкой стал, и видел все внизу:
Тот город весь сожгли.

Пока они летят и вспоминают, раздувается более сильная метель. Бело под крыльями. Самолет шарахается от невидимых врагов, которых нет, постоянно ныряет в облако.

Нергал:
По капле жизнь стирая с той земли,
Где был наш враг когда-то в силе,
Я на тебя смотрю, но не выносит взгляда моего
Твое нутро.
Так отчего?
Не ты ли в бешеном веселье бил стекло,
Своим винтом, как море, рассекал
Погибель с темнотой?
Теперь, повязан лентою,
В почете ты летишь по небу гладкому.
Под тобой - тяжелые бомбардировщики,
Над тобой - другие истребители,
Впереди - разведка.
У птицы - мягкий мех под перьями,
В метель она летит,
Ее жалею.
А человек пусть крестится внизу,
И голову свою подняв наверх
Увидит самолет и скажет так:
Вот самолет, в котором сам Нергал летит.
Еще раз обернется,
Подумает о том, что на своем он месте.
- Как хорошо, что я - не этот самолет, -
Несется по свету такая весть,
Судачат люди.
А ты так просишься назад -
Куда ты просишься?
Взгляни: под нами мир горит.
Зачем меня бояться?
Я сам могу бывать таким, как самолет,
С огромными и черными крылами
Летаю я над небом высоко.
Как я скажу, так все тому и будет.
Безоговорочно приемля мою власть,
Они считают в небе каждый самолет,
Вот дребезжит за мною тонкая струна,
Застроенный Небесный Вавилон
В снегу со тьмой хорош, как лев,
Он светел нами.
Ты просишь, чтобы отвернул глаза,
Но нет, не отверну я глаз,
Сто тысяч глаз моих теней
И днем и ночью караулят...
Снег, снег, лети, уймись, опять лети.
Глаза твои все видят, как в туннель -
В туннелях нет шагов назад,
Нет - в стороны.
Один итог, один верховный бог...
Как весело лететь в дрожащем глянце!

Все боги начинают решительно хохотать. Они не могут остановиться. Самолет трясет, но в небе лететь им отрадно, весело.


Конец.

J-M-W-H-T-T-T

(На рисунке - Энлиль в 1939-м году во время Польской кампании, командующий JG-77).