Возвращение из Варшавы в деревню

Францишек Карпиньский
Возвращение из Варшавы в деревню
(Элегия)

Поэтический перевод с польского Даниила Лазько версия 3

Вот мой убогий дом! Всё те же стены — глина;
Всё те ж оконца врознь — и печь без изразцов,
И низкая стреха… Всё так, как прежде было —
Лишь к старости сильней всё это накренилось.

Блажен, кто малой долей в мире довольствуется,
Спокойно сев за стол с деревенской зеленью:
Из хлева — мясо ест, с огорода — овощи;
Он свой напиток пьёт — и рядом домочадцы!

О если б прежде так я мыслил, ослеплённый,
И жил бы в стороне, безвестный меж людей,
Чтоб даже и в уезде обо мне не знали,
Лишь «добрый наш сосед» — и больше ничего.

Кормился б я трудом натруженных ладоней,
Жил на земле без молвы, и умер бы без камня;
Что выиграл, покинув те убогие подворья,
Зачем я, без опор, пошёл наперекор теченью,

И ясно видя сам, как тонут там другие,
Твердил себе: «Они плыть не умели»?
Что выиграл, стремясь на высокие панские пороги,
Где на скользких ступенях больно оступаясь,

Я в участи своей ничуть не стал иным —
Лишь память мне осталась: с паном говорил я?

Когда со мной отец прощался при кончине,
Сказал он: «Иди, сын, в широкий Божий свет;
Где ни случись тебе, запомни: с Правдой вместе
Никто и никогда не терпит от неё убытка.

Я оставляю нищим; Правда — озолотит».
Я слушал, мой отец, живя меж панством праздным;
Я писал и говорил, как совесть мне велела;
Чужие я грехи не жаждал оглашать;

А если и хвалил — то не без основанья.
Что ж вынес я, не льстя ничьим людским причудам?
Вернулся в дом бедней, чем выехал из дома.
Не потому, святая Добродетель,

Тебя покинуть должен я, что в нынешний наш век
Ты хлеба не даёшь; пусть счастье ещё тише
Ко мне течёт, — с Правдой жить и так прекрасно;
Так мне велел отец.

Признаться надо: да, мне кое-что давали,
Но все часы моих дней выкупить хотели,
Чтоб, вечный их слуга, я нёс чужое иго,
Жил весь кому-то — сам забыв, что я живу;

И наконец надеждой расточали щедро.
Никому зла не сделал — и мне никто добра!

Надежда! разве я хотел тебя в богатой ризе,
Чтоб всякий встречный взор следил за блеском твоим?
Чтоб славился именьем? чтоб гнул других под власть?
Не для того я в дверь Фортуны бился долго.

Одна деревня мне — до самой гробовой доски,
Один спокойный дом, где ел бы без затей,
Но вставал не голоден; где б никого до смерти
Я не теснил бы; где своим бы плугом поле

Уже вспаханное — стерёг бы от потравы;
Доволен был бы тем, что средний жребий несёт;
Стоял бы я внизу — пусть кто другой стремится.

С таким намереньем я прожил жизнь в усилии;
Над книгами сгубил я зренье и здоровье —
Над книгами: за них я, отнимая от себя,
Быть может, слишком дорого я расплатился.

Что мне отдали книги? — как нива неверная,
Что пахаря лишила надежды на жатву;
Весна моих годов прошла невозвратимо,
Я к зиме склонён — и всё ещё в нужде.

В века Шимона Шимоновича, Кохановского,
Я, может быть, нашёл бы Яна Замойского,
И Петра Мышковского; при них я жил бы мирно
И словом, и пером отечеству служил.

Теперь возьмите книги — этот скарб несчастный,
К которому меня привычка приковала;
Сменяйте на мотыги, на лемехи для плуга.
Оставлю я над буквами заботы тягостные;

Пусть только сердце мне останется живым,
Чтоб над судьбой беднейших мог я сострадать
И, за работу взявшись, находил бы способ
Ближнему помогать…

Мария! сестра моя! как ты сюда спешила!
Почти с моим возвратом и ты сюда пришла.
Зачем, стоя в углу с лицом изнуренным,
Детьми окружена, несчастная жена,

Ты глядишь мне на руки: каким бы скорым даром
Тебя я поддержал, бегущую вослед
Последнему добру? Нужда вас как взяла,
Так давит без конца!

И ты, как вижу, с Правдой шла по свету.
О, горькая семья! вы думали в простоте:
«Он был среди господ — и нам бы стало легче».
Я был — и был бы, верно, панам на что-то годен;

То знаю; а за что я не оплачен — не знаю.
Свершилось! Нет земли — чужую грядку копаем.
Подпру я эту мазанку — и в ней еще пребуду!

(1784)


Аппарат издания

I. Об авторе и произведении

Францишек Карпиньский (Franciszek Karpinski, 1741–1825) — один из крупнейших поэтов польского сентиментализма, создатель жанра чувствительной элегии и идиллии. В историю литературы вошел как «поэт сердца» (poeta serca), противопоставивший искренность чувства риторике классицизма.

Элегия «Возвращение из Варшавы в деревню» (Powrot z Warszawy na wies; 1784) относится к программным произведениям польского сентиментализма. Поэтическая исповедь героя соединяет мотив разочарования в столичной среде и системе патроната с этическим идеалом «малой доли», честного труда и внутренней независимости. Финальный эпизод (Maryjo! Siostro moja!) переводит медитативную часть элегии в драматический план личной ответственности.

II. Текстологическая справка

Текст перевода печатается по первому прижизненному изданию в авторском сборнике: Karpinski F. Zabawki wierszem i proza. T. 7. Warszawa: Drukarnia Pijarow, 1787. S. 77–85 (экз.: Biblioteka Jagiellonska, сигн. BJ St. Dr. 5994 I/7; цифровая публикация: https://jbc.bj.uj.edu.pl/dlibra/publication/398614).

Элегия публикуется по стародруку 1787 г. полностью и включает заключительный эпизод, начинающийся обращением Maryjo! Siostro moja!, и завершающийся финальным двустишием Stalo sie! Nie mam swojej, kopmy cudza grzede, / Podeprzec te lepianke, jeszcze w niej przebede!.

В некоторых позднейших перепечатках и учебных хрестоматиях эпизод Maryjo! Siostro moja! опускался или подвергался переработке, что могло создавать представление о «краткой» и «полной» редакциях. В настоящем издании воспроизводится текст по прижизненному источнику 1787 г.

III. О поэтике и восприятии текста

Настоящий перевод ориентирован на историко-филологическое прочтение элегии как памятника литературы 1780-х годов. Художественный строй оригинала определяется нормами польского Просвещения и сентиментализма: бытовой конкретностью, прямотой нравственного высказывания, исповедальной интонацией.

Ряд особенностей (лексическая простота, персонификация этических категорий, ровная метрическая пульсация) является жанровыми признаками времени. Перевод сохраняет структуру, интонацию и образность оригинала и не стремится к модернизации текста.

IV. Редакторское замечание о критериях оценки

Оценка перевода возможна только при условии явного определения переводческой задачи (translation brief). В отсутствие такого определения рецензент неизбежно подменяет исходную задачу переводчика собственными ожиданиями и начинает сопоставлять несопоставимые критерии — например, требования функциональной эквивалентности и требования реконструкции исторической поэтики.

Настоящий перевод выполнен в парадигме функциональной эквивалентности, ориентированной на воспроизведение художественного эффекта польского текста конца XVIII века средствами современного русского литературного языка при стилистической ориентации на регистр конца XVIII – начала XIX века. При этом сохраняются метрическая организация (белый 6-стопный ямб, александрийский стих, как функциональный эквивалент польского 13-сложника), композиционная организация, а также интонационная и образная система.

Перевод не ставит задачей имитацию полного русского стихового узуса 1780-х годов, поскольку такая реконструктивная стратегия требовала бы иной системы приоритетов, более высокой степени архаизации, изменения синтаксической модели и, как следствие, привела бы к иному художественному эффекту и снижению доступности текста для современного читателя.

Таким образом, оценка перевода должна осуществляться внутри выбранной переводческой парадигмы, а не по критериям, относящимся к другой, альтернативной стратегии.

V. Принципы перевода

Перевод следует принципу функциональной эквивалентности: передать русскому читателю тот же художественный эффект, который польский текст мог производить на читателя конца XVIII века.

Сохранены:
1) простота синтаксиса, характерная для сентиментальной элегии;
2) лексика эпохи без модернизации и без искусственной избыточной архаизации;
3) метрическая организация: белый 6-стопный ямб (александрийский стих) как функциональный эквивалент польского 13-сложника;
4) композиционная цельность по стародруку 1787 г., включая финальный эпизод.

VI. Словарик реалий и терминов

Домочадцы (польск. druzyna) — здесь: «свои домашние», ближайший круг в хозяйстве.
Инципит — начальные слова текста или его фрагмента.
Эксплицит — заключительные слова текста.
Мазанка — перевод польск. lepianka: глинобитное жилище.
Нива — засеянное поле; в тексте метафора книг, не давших «урожая».
Пан (польск. pan) — шляхтич, господин; в тексте обозначение покровителя.
Подворье (польск. zagroda) — бедный двор с постройками.
Стреха — польск. strzecha: соломенная крыша.

VII. Примечания

Сокращения: польск. — польское; букв. — буквально; ср. — сравни; в ориг. — в оригинале.

1. Стреха — польск. strzecha (соломенная крыша), деталь бедного жилища.
2. Оконца врознь — к польск. okna roznoszybne: окна с разными стеклами (из разнородных вставок).
3. Домочадцы — польск. druzyna в выражении wierna przy boku druzyne; в данном месте означает «своих домашних, близких», не сводится к значению «супруга».
4. Подворья — польск. zagrody (ubogie zagrody): бедные дворы и хозяйственные постройки.
5. Без опор — польск. nie opatrzony: не обеспеченный, без поддержки.
6. Метафора плавания — польск. plynac przeciw wody (букв. «плыть против воды»; wody — род. п. «воды»); ироническая ремарка героя: Oni plynac nie umieli.
7. Высокие панские пороги — польск. na wysokie panskie progi: образ социальной вертикали и патроната.
8. Правда — польск. Prawda (в оригинале с заглавной): na prawdzie nikt nigdy nie traci.
9. Добродетель — польск. Cnota (swieta Cnoto).
10. Фортуна — польск. Fortuna.
11. Нива неверная — польск. niewierna niwa.
12. Шимон Шимонович и Ян Кохановский — ср. Symonidesow albo Kochanowskich.
13. Ян Замойский и Петр Мышковский — ср. Zamoyskich, Myszkowskich.
14. Мария — в оригинале обращение Maryjo! Siostro moja!; слово siostro употреблено как родственно-бытовое обращение к близкому человеку. В тексте 1787 г. форма bratowa отсутствует; героиня названа nieszczesliwa zono (несчастная жена).
15. Мазанка — польск. lepianka (глинобитное жилище); финал: Podeprzec te lepianke...

VIII. Оригинал (транслитерация по изд. 1787)

Ниже приводится польский текст по изданию 1787 г. Польская диакритика снята для универсальной читаемости. Пунктуация в отдельных местах приведена к единообразию по современному набору; смысловые чтения соответствуют стародруку 1787 г.

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи по техническим причинам набора)

Franciszek Karpinski
Powrot z Warszawy na wies

Otoz moj dom ubogi! tez lepione sciany,
Tez okna roznoszybne, piec nie polewany
I niska strzecha moja!... Wszystko tak jak bylo,
Tylko sie ku starosci wiecej pochylilo!
Szczesliwy, kto na malym udziale przebywa,
Spokojny siadl przy stole wiejskiego warzywa,
Z swej obory ma mieso, z ogrodu jarzyne,
Z domu napoj i wierna przy boku druzyne.

Obym ja byl tak dawniej myslil, oszukany!
I w ukrytym gdzie kacie zyl raczej nieznany;
Gdyby o mnie w powiecie nawet nie wspominano,
I tylko mnie sasiadem dobrym nazywano!
Bym sie zywil z krwawego rak moich wyrobku,
Zyl na swiecie bez wiesci, umarl bez nagrobku!

Com zyskal, ze rzuciwszy ubogie zagrody,
Chcialem nieopatrzony plynac przeciw wody?
I widzac na me oczy, jak drudzy toneli,
Jam sobie myslil: "Oni plynac nie umieli."
Com zyskal, na wysokie panskie pnac sie progi,
Gdzie po sliskich ich stopniach obrazajac nogi,
Nic sie z moim lepszego nie zrobilo stanem,
Procz marnego wspomnienia, ze gadalem z panem.

Kiedy mnie ojciec stary zegnal przy swym zgonie,
"Idz, mowil, synu, na swiat, w jakiej bedziesz stronie.
Pamietaj, ze na Prawdzie nikt nigdy nie traci:
Zostawiam cie ubogim, Prawda cie zbogaci."
Sluchalem cie, ojcze moj, goszczac miedzy pany;
Takem pisal lub mowil, jak byl przekonany.
Nie bralem sobie za cel ludzkie glosic winy,
A jeslim kogo chwalil, nigdy bez przyczyny.
Cozem zyskal, pochlebstwem nie sluzac nikomu?
Otom wrocil ubozszym, niz wyjechal z domu.
Nie przeto, swieta Cnoto, porzucic cie trzeba,
Ze wieku dzisiejszego nic nie dajesz chleba;
Chocby mi jeszcze wolniej mialo szczescie pociec,
Bo i z Prawda pieknie jest, i tak kazal ociec.

Trzeba wyznac, jak bylo, ze mi cos dawano,
Ale wszystkie godziny zycia kupic chciano,
Zebym, wieczny niewolnik, nosil jarzmo czyje,
Zyl caly komus, a sam zapomnial, ze zyje;
A wreszcie mi nadzieja szafowano szczodrze,
Nikomum zle nie zrobil ani mnie nikt dobrze.

Nadziejo! czyz ja ciebie w zlotej chcial miec szacie,
Zeby oczy pospolstwo obracalo na cie?
Zebym slynal majatkiem? drugimi pomiatal?
Nie o tom ja pod drzwiami Fortuny kolatal.
Jedna wioska do smierci, jeden dom wygodny,
Gdzie bym jadl nie z wymyslem, ale wstal nieglodny,
Gdzie bym sie nie usuwal nikomu do zgonu
Swym plugiem zoranego pilnowal zagonu;
Spokojny bedac na tym, co stan mierny niesie,
Stalbym sobie na dole, niech kto inszy pnie sie.

W tym zamiarze praca mnie cale zycie tloczy;
Nad ksiazkami stracilem i zdrowie, i oczy,
Nad ksiazkami, ktore ja, co gebie odjalem,
Moze zbytecznym na mnie nakladem sciagnalem.
Coz mi ksiazki oddaly? Jak niewierna niwa,
Co zgubila nadzieje rolnikowi zniwa.
Po wieku mego wiosny niewroconej szkodzie,
Nachylony ku zimie, zostalem o glodzie.

Za lat Symonidesow albo Kochanowskich
Moze znalazlbym sobie Zamojskich, Myszkowskich,
Przy ktorych bym wygodnie wieku mego uzyl
I pismem pozytecznym narodowi sluzyl.
Dzis, zabierz mi kto ksiegi, ten sprzet nieszczesliwy,
Do ktorych mnie przywiazal nalog uporczywy,
I co mi bedzie lepiej w ubostwie usluzne,
Zamieniaj na motyki i zelaza pluzne.
Porzuce nad pismami mysli klopotliwe,
A serce niech mi tylko zostanie dotkliwe,
Zebym sie mogl nad losem biedniejszych litowac
I przy pracy mial sposob blizniego ratowac.

Maryjo! Siostro moja! jakzes sie kwapila!...
Prawies wraz z mym powrotem i ty tu przybyla!
Czego, stojac w tym kacie z twarza wyniszczona,
Otoczona dziatkami, nieszczesliwa zono,
Pogladasz mi na rece, rychlo jakim datkiem
Wespre cie juz goniaca majatku ostatkiem.
Nedza was, jak popadla, tak statecznie gniecie!
I tys takze, jak widze, prawda szla na swiecie.

Oplakana rodzino! Wy myslicie slepi:
"On byl miedzy panami i nam bedzie lepiej."
Bylem i bylbym pewnie panom na cos zdatny;
To wiem, a tego nie wiem, za com niepoplatny.

Stalo sie! Nie mam swojej, kopmy cudza grzede,
Podeprzec te lepianke, jeszcze w niej przebede!

(1784)

IX. Источники и литература

Печатный источник
1. Karpinski F. Zabawki wierszem i proza. T. 7. Warszawa: Drukarnia Pijarow, 1787. S. 77–85 (BJ St. Dr. 5994 I/7).

Справочная литература
2. Nowy Korbut. Bibliografia literatury polskiej. Oswiecenie.
3. Polski Slownik Biograficzny. Статья: Karpinski Franciszek.

Интернет-ресурсы (дата обращения: 28.01.2026)
4. Jagiellonska Biblioteka Cyfrowa: https://jbc.bj.uj.edu.pl/dlibra/publication/398614
5. Wolne Lektury: 6. Wirtualna Biblioteka Literatury Polskiej (Uniwersytet Gdanski): https://literat.ug.edu.pl/krpnski/026.htm
7. Wikizrodla: https://pl.wikisource.org/wiki/Powrot_z_Warszawy_na_wies
8. Audio (исполнение): https://youtu.be/djqSHely-yg?si=fGARNAPFBEynQzsy

Дополнительная литература

9. Kostkiewiczowa T. Oswiecenie. Progi i kontynuacje. Warszawa: Wydawnictwo IBL PAN, 2002.
10. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975.
11. Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. М.: Фортуна Лимитед, 2000.


Францишек Карпиньский: этика сердца и кризис Просвещения
Литературоведческий анализ элегии Возвращение из Варшавы в деревню

Аннотация. Статья посвящена анализу программной элегии Ф. Карпиньского в контексте кризиса меценатской системы Речи Посполитой конца XVIII века. Рассматриваются жанровая специфика текста, его образная система (метафоры плавания против течения и неверной нивы) и трансформация стоического идеала. Особое внимание уделено образу сестры поэта как кульминационному моменту перехода от индивидуальной этики к социальной ответственности, а также стратегии поэтического перевода, использующей белый 6-стопный ямб как эквивалент польского силлабического стиха.

Ключевые слова: польский сентиментализм, Ф. Карпиньский, элегия, кризис патроната, литература Просвещения, поэтический перевод, белый ямб.

Элегия Францишека Карпиньского (1741–1825) Возвращение из Варшавы в деревню (Powrot z Warszawy na wies), написанная около 1784 года и опубликованная в 1787 году, является программным манифестом польского сентиментализма. Созданное в эпоху заката Речи Посполитой, это произведение выходит за рамки частной элегической жалобы, становясь документом эпохи — свидетельством краха старой системы литературного патроната и рождения нового типа самосознания поэта.

1. Историко-культурный контекст: Между двором и землей

Конец XVIII века в Польше — время болезненной ломки социальных лифтов. Традиционная ренессансная модель, при которой поэт процветал под крылом магната (как Ян Кохановский при Замойских), деградировала до унизительного клиентелизма. Карпиньский, получивший блестящее образование, но не имевший состояния, оказался в ловушке: Варшава требовала лести, а деревня — тяжелого физического труда.
Элегия фиксирует этот экзистенциальный разлом. Герой возвращается в родовое гнездо не как Гораций в сабинское поместье (символ покоя), а как человек, потерпевший социальное фиаско, но сохранивший нравственный суверенитет. Это полемика с просветительским оптимизмом: здесь талант и добродетель не гарантируют успеха, а, напротив, обрекают на бедность.

2. Жанр и композиция: Деконструкция идиллии

Произведение представляет собой сложный синтез классической элегии, горацианской оды и исповеди. Композиция строится на антиномии двух хронотопов — пространственно-временных моделей, организующих движение авторской мысли:
— Хронотоп Деревни (Настоящее): убогий дом, глина, оконца врознь. Это пространство лишено буколической декоративности (нет нимф и свирелей), оно предельно материально и сурово, но маркировано как пространство Правды.
— Хронотоп Варшавы (Прошлое): скользкие ступени дворцов, пространство иллюзий, надежды в богатой ризе. Это мир симулякров, где слова оторваны от дел.

Движение сюжета — это не просто переезд, а этическое путешествие: от разочарования в столичном блеске к принятию убогой, но подлинной реальности.

3. Центральные метафоры: Против течения и Неверная нива

Ключевой образ элегии — плавание против течения (plynac przeciw wody). В переводе он передан через идиому пошел наперекор теченью. Карпиньский переворачивает привычную логику успеха: те, кто умел плыть (конформисты), достигли берега, но потеряли себя. Герой же тонет социально, но спасается духовно.

Второй важнейший образ — нива неверная (niewierna niwa). Это горькая метафора литературного труда. В аграрном обществе труд на земле всегда приносит плод, тогда как книги — это поле, которое пахаря лишило надежды на жатву. Здесь прослеживается типологическая близость с идеями физиократов о земле как единственном источнике реальных ценностей и звучит трагедия интеллигента переходной эпохи: культура перестала кормить своего создателя.

4. Аксиология: Правда и Добродетель

В духе поэтики классицизма абстрактные понятия — Правда (Prawda), Добродетель (Cnota), Фортуна (Fortuna) — персонифицируются и в оригинале выделяются графически (в том числе заглавными буквами).
Однако Карпиньский наполняет их содержанием, типологически близким руссоистской критике цивилизации, связывая добродетель с естественным состоянием человека.
Правда здесь — не логическая истина, а нравственная императивность, завещанная отцом. Конфликт с панами — это бунт независимой личности против феодального права владеть всеми часами жизни поэта. Идеал золотой середины (aurea mediocritas) трансформируется из эпикурейского наслаждения жизнью в стоическую стратегию выживания: довольствоваться малым, чтобы не продавать душу.

5. Образ сестры: От индивидуализма к этике долга

Кульминационный момент элегии — появление Марыси (в переводе — Марии), вдовы с детьми. Этот эпизод резко меняет тональность произведения и разрывает иллюзию автономности героя. Если до этого момента бедность была его личным, почти философским выбором, то вид нищей сестры показывает обратную сторону медали.
Марыся — зеркало судьбы самого поэта, но в трагическом преломлении. Она воплощает беззащитность человека перед лицом экономической нужды, когда даже Правда, с которой она шла по свету, не спасает от голода. Эпизод выводит текст из плоскости индивидуальной этики в этику отношений и обязанностей.
Через этот образ Карпиньский вводит тему социальной ответственности. Его возвращение домой не приносит облегчения близким (Горькая семья! вы думали в простоте...). Здесь сентиментализм достигает высшей точки: это уже не умиление чувствительного сердца, а крик боли и признание своего бессилия помочь родным. Финальное решение подпереть мазанку звучит не как оптимистичный финал, а как акт отчаяния и мужества одновременно.

6. Поэтика перевода: Выбор метра

Оригинал написан традиционным польским 13-сложником (7+6) с парной рифмовкой. Переводчик Даниил Лазько избирает для русской версии белый 6-стопный ямб (александрийский стих без рифмы).
Это стратегически верное решение. В русской традиции белый 6-стопный ямб используется как функциональный эквивалент по длине фразы и медитативной интонации, маркируя регистр высокой философской речи. Отказ от рифмы позволяет:
1. Избежать неизбежных при рифмовке смысловых натяжек.
2. Сохранить естественную, доверительную интонацию сентиментальной исповеди.
3. Сосредоточить внимание читателя на суровой образности (глина, стреха, мотыга), не отвлекаясь на звуковые украшения.

7. Заключение

Возвращение из Варшавы в деревню — это памятник человеческому достоинству в эпоху перемен. Карпиньский создает образ поэта, который отказывается быть придворной игрушкой, выбирая тяжелую, но честную жизнь на земле. В контексте славянских литератур это произведение предвосхищает этические поиски романтиков и утверждает приоритет поэзии сердца над нормативной эстетикой разума.