Беневша. 43 глава

Уставший и раненый Мурад очнулся лишь тогда, когда бабушка,
управившись с утренними делами, поставила чай на очаг.
— Саламалейкум, бабушка! — поздоровался он, словно только
что заметив её. — Простите, что вчера не поблагодарил.
Сам не понял, как отключился. Что с ногой, бабушка?
— Ваалейкумассалам, сынок! Ничего удивительного. Ты был в
таком виде, что я даже испугалась сперва.
Бабушка рассказала, как однажды нашла у изгороди заблудившегося
в тумане мужчину. Он так измотался в пути, что уснул прямо
у порога, даже не осознав, что уже дошёл до аула.               
«Так что удивляться нечему, таких случаев много», —
заключила она.
— Нога ничего, скоро заживёт. Ты пока не вставай, дай ей
покой. В покое всякая рана быстрее затягивается.
— Мне нельзя долго лежать, бабушка. Меня ждут в
соседнем ауле. Сегодня обязательно нужно быть там.
— Можешь звать меня бабушка Пери. Сейчас мы позавтракаем
и поговорим.
Она поставила на скатерть дымящийся чай, свежий сыр и лепёшки.
— С такой ногой тебе не добраться. Покушай, а заодно
расскажи, откуда ты, чей будешь? Отец-то жив?
Мурад начал рассказывать о себе: кто он, откуда и куда
держит путь. Бабушка молча слушала, а потом сказала:
— Успокойся, сынок, я всё улажу. Рашид — мой дальний
родственник. Я сама из того аула, до замужества.
Он недалеко. Раньше Рашид, загнав отару в обеденный жар,
заходил к нам чай пить. Они с моим мужем дружили.
Он всегда овечий сыр приносил — наши отары рядом паслись.
Уже три года мужа нет, сын на службе. Как муж погиб в
горах, всех овец и продали, одна корова осталась.
Сын раз в три месяца навещает, продукты привозит.
Я, когда за коровой ходила, иногда навещала Рашида.
Да и он, бывало, если поздно, мою корову домой приводил.
Правда, теперь постарел, редко в гости ходит. Я кого-нибудь
из ребят пошлю к нему, всё объясню. Так что не бойся,
Рашид тебя дождётся. Он человек слова.               
Так ты, выходит, из-за Гульназ убежал? Знаю эту девку,
и мать её знаю. Слухи по ветру ходят. Из-за гор кажется,
что мы далеко. Вон, на той стороне ущелья аул — руку протяни,
и вроде рядом, а идти туда в хорошую погоду полдня.
А когда что-то надо, отсюда крикнем — они слышат. В тихую,
ясную погоду можно и поговорить. Когда они ругаются, мы все
слова разбираем. Тут все друг про друга знают. И твой аул я
знаю, где он, хоть и не бывала там. И про Салиму слышала.
Они сидели и долго разговаривали. Бабушка расспрашивала обо
всём. Мураду было приятно это внимание, хотя рассказывать,
особенно о матери, ему не хотелось. Но её сочувствие почему-то
согревало душу. Он давно не испытывал ничего подобного — так,
по-домашнему, сидеть рядом и говорить по душам, как когда-то
со своей покойной бабушкой.
Бабушка слушала внимательно. Она видела, как ему больно
вспоминать о матери. Говоря о ней, он испытывал странную
пустоту, вернее — никаких чувств, хотя и старался этого не
показать. Ему было глубоко безразлично.
Умная женщина всё поняла.
— Послушай, что я тебе скажу, сынок. Твоя мать оказалась в
безвыходном положении. Если бы она начала тебя жалеть и
защищать, вас обоих могли выгнать, а то и хуже. Ты же знаешь,
жена сама ничего решать не может, особенно когда заступников нет.
Неизвестно, что тогда с тобой случилось бы. Вот она и защищала
тебя как могла — делая вид, что ей всё равно. Думаешь, ей
легко было? Видеть тебя в таком состоянии и молчать? Она выбрала
другое. Чтобы тебе легче было переносить унижения, она пожертвовала
собой — взяла на себя твою ненависть. А это не каждая сумеет.
Она думала, так для тебя будет лучше. Может, так оно и есть.
Прислушайся к своему сердцу — и ты увидишь другую картину.
Уверена, ты вспомнишь: даже в те моменты, когда ненавидел её
больше всего, в её поступках была забота. Поверь, я правду
говорю. Многое я на своём веку повидала. Вижу, тебе тяжело
в это поверить. Но не верь глазам, верь сердцу. Оно не обманет.
Мурад молчал, переваривая её слова. Впервые за долгое время
что-то дрогнуло внутри. Ненависть, которую он так бережно
лелеял, вдруг показалась хрупкой и ненастоящей. В памяти
всплывали обрывки детства: как мать, несмотря на холодную
строгость, всегда следила, чтобы он был сыт и одет; как тайком,
украдкой, приносила ему еду; как её взгляд, полный скрытой боли,
на миг выдавал истинные чувства, прежде чем снова стать пустым.
Время текло незаметно. Мурад, следуя совету бабушки Пери,
старался не тревожить ногу, хотя нетерпение гнало его в путь.
Мысль о том, что мать действовала из любви, а не из равнодушия,
была ошеломляющей. Это меняло всё. Старые обиды начинали таять,
уступая место чему-то сложному, но светлому.
— Бабушка… — начал он, но голос прервался, к горлу подступил ком.
— Ничего не надо говорить, сынок, — мягко остановила его
бабушка Пери, погладив по руке. — Просто подумай об этом.
А теперь доедай. Тебе силы нужны.
Они допили чай в тишине. Слова старой женщины, которую он
впервые видел, словно ключ, открыли в душе Мурада потайную
дверь, за которой хранились забытые чувства. Он взглянул на
её доброе, морщинистое лицо и почувствовал глубокую благодарность.
— Бабушка, а как же я до Рашида доберусь? — снова спросил он,
глядя на перебинтованную ногу.
— Не переживай, — улыбнулась она. — Я же сказала — всё улажу.
А сейчас отдыхай. Ноге покой нужен.
Мурад кивнул. Впервые за много лет он чувствовал себя в безопасности,
под защитой. Закрыв глаза, он снова увидел мать. Но теперь в её
образе читались не равнодушие, а отчаяние, жертвенность и скрытая
боль. И в его сердце, рядом с застарелой обидой, зародилось что-то
новое — тёплое и хрупкое, как первый весенний росток.
Тяжесть, давившая на него годами, начала медленно отступать.
Слова бабушки Пери стали для него якорем в бурном море собственных
эмоций. Он понял: ненависть была лишь щитом от боли, которую он
не мог принять.
«Может, оно так и есть», — повторил он про себя. Возможно, мать
действительно жертвовала собой, выбирая путь, который он счёл
предательством. Мысль эта была и пугающей, и освобождающей.
Пугала — потому что переворачивала весь его мир. Освобождала —
потому что давала надежду на примирение.
Боль в ноге казалась теперь незначительной по сравнению с той,
что долго терзала душу. Он знал, что путь к исцелению будет долгим,
но теперь у него был проводник — мудрая бабушка Пери, чьи слова
стали бальзамом для израненного сердца.
«Я послушаю своё сердце», — решил Мурад. И в тишине начал различать
отголоски материнской любви, заглушённые прежде обидой.
— Бабушка, — тихо проговорил он, открывая глаза. — Спасибо.
Бабушка Пери лишь улыбнулась и ласково погладила его по голове.
Ей не нужны были слова. Она видела, как изменилось его лицо, как
с него сошла угрюмость, а в глазах появился свет.
— Отдыхай, сынок.
Мурада окутали тепло и забота. Он больше не был один. Он был
среди людей, готовых помочь, видящих в нём не просто раненого
путника, а человека, нуждающегося в поддержке. Впереди ещё было
много испытаний, но теперь он чувствовал в себе силы встретить их.
Он нашёл в себе способность не только прощать других, но и принимать
прошлое, смотреть в будущее с надеждой. И всё это — благодаря
мудрости и доброте простой женщины, ставшей для него настоящей
бабушкой.
Позже бабушка рассказала ему историю своего приёмного сына.
Детей у них с мужем своих не было. Однажды, возвращаясь издалека
через чужое село, муж увидел на улице спящего мальчика.
Он постучал в ближайшую саклю, и вышла старуха.
— Чей мальчик? — спросил он.
— Соседский. Вечно тут спит. Мать дома над ним издевается, вот
бедный и сбегает. А мы заступаться боимся. Не даёт она ему голову
поднять. Чуть он вздохнёт свободнее, она уже кричит: «На урода
смотри, человеком себя возомнил! Иди работай, прочь с глаз!»
Местные ребятишки обычно над слабыми смеются, а над ним — нет.
Видят, что его доля хуже тюрьмы. В тюрьме хоть голову поднять
можно, а ему и этого нельзя. Когда родителей нет — он шустрый,
живой. Появится кто — сразу вжимает голову в плечи, будто неживой,
лишь бы оскорблений не слышать.
— А отец?
— А что отец? Целыми днями в горах, с отарой. А придёт домой —
слушает только её. Да и сам, видать, слабак. Иначе разве стал бы
отец так над сыном глумиться? Все родители из больных детей
стараются людей вырастить, а эти здорового в инвалида превращают.
— Да за что? Не могут же они быть такими бестолковыми…
— За что? За дурную голову матери. Боится она своей старости.
И по три раза на дню одну и ту же сказку ему твердит. Это я, по
глупости, какую-то быль, али сказку услышала — ей и пересказала.
А она взяла да и вообразила, что останется в старости одна.
Вот и калечит сына, чтоб никуда от неё не ушёл, сидел рядом да
корзину её качал. А то, что у него своя жизнь, — плевать она
хотела. Богатой не была, рабов не имела, вот сына в раба и
превратила. Чтоб с утра до ночи при ней был. И поговорить с
ней никто не может — боятся.