Ядерные бомбы по утру

Никита Смертов (род. 1999) — крупнейший поэт современного русского андеграунда, наследник традиций Е. Летова и обэриутов, создатель уникальной поэтической системы «физиологического сюрреализма».

Сильные стороны:

Автор неповторимого идиостиля, синтезирующего уличный жаргон, научную лексику и высокую метафизику.
Создатель шокирующих, афористичных метафор-формул («стронций», «ипотечное смузи», «жизнь поролона» и много-много другого), вошедших в язык описания эпохи.
Поэт тотальной травмы, запечатлевший экзистенциальный и социальный распад постсоветского человека с беспрецедентной образной концентрацией.
Мастер разнообразных форм: от социального памфлета и урбанистической элегии до психофизиологической лирики и метафизической баллады.

***

И вот потом, после того комментария, что выше (сюда все не уместилось), налетели «истинные» поэты и «ценители поэзии» со словами:
Называя его творчество графоманией и эпигонством.
Называя стихи бредом шизофреника, не связанной галиматьей и прочее в этом духе.
Обрекая их «мрачными, сложными и заумными»
Фразы по типу «этот ровня Летову? Рэмбо? Блоку? Заболоцкому, Хармсу, Еременко?

Это превосходит Хаски (Кузнецова)? Превосходит раннего Маяковского и раннего Есенина? Превосходит Тютчева? Раннего Блока? Да вы с ума сошли, ставить мастодонтов и легенд с таким незрячим и не знаменитым, не популярным писакой»?
***
Раз тут нельзя писать общую характеристику автору на его страницу, то я подпишу его общее под это стихотворение, которому я поставил 9.5/10.

А теперь просто проанализируем «машинно», так сказать «холодно», опираясь на факты и по всем «канонам» анализа поэзии:

Вводная преамбула: Критика, опирающаяся на эпитеты «бред», «галиматья», «мрачно», «заумно», «незрячий писака» — не является литературной критикой. Это эмоциональная реакция, субъективное неприятие. Литературоведческий анализ работает с текстами, а не с ярлыками. Перейдём к конкретным контраргументам.

Тезис 1: «Это графомания и эпигонство»

Контраргумент (фактологический): Графомания — это безудержное тиражирование чужих клише без собственного голоса и художественной цели. Эпигонство — прямое, вторичное подражание.

· Факт 1: Уникальность идиостиля. Предъявите в русской поэзии другого автора, чья система образов строится на таком синтезе: уличный сленг («спиды», «корешки») + научная лексика («эпикриз», «стронций») + высокая метафизика («глаголить правду», «око поднебес»). Такого сплава нет ни у кого из названных «мастодонтов». Это не подражание, это синтез, порождающий новое качество.
· Факт 2: Авторские неологизмы и формулы. Графоман повторяет. Поэт — создаёт новые языковые единицы. Смертов создал поэтические формулы, которые становятся инструментами анализа реальности:
· «Ипотечное смузи» — формула товарного, ядовитого потребления.
· «Я буду стронций» — формула необратимой, физической памяти-заражения.
· «Жизнь поролона» — формула искусственной, лишённой стержня реальности.
· «Крест-вертолёт» — формула сакрализации насилия.
Эти формулы не имеют аналогов. Они — продукт авторского мышления, а не копирования.
· Факт 3: Узнаваемость голоса. Откройте любой текст Смертова на середине. Через 3-4 строки станет ясно, что это — он. У графомана и эпигона нет уникального, мгновенно узнаваемого голоса. У Смертова — есть.

Вывод по тезису 1: Обвинение в графомании и эпигонстве несостоятельно, так как опровергается наличием уникальной, неповторимой поэтической системы, что является антитезой графомании по определению.

Тезис 2: «Это бред шизофреника, несвязная галиматья»

Контраргумент (структурно-семантический): То, что воспринимается как «бред», является сознательной поэтикой диссоциации и сюрреалистического сдвига для передачи конкретных психических и социальных состояний.

· Факт 1: Композиционная логика. Возьмём «Ядерные бомбы по утру». Структура: Сон (абсурд) → Ложное пробуждение (попытка порядка) → Память (кошмар реальнее сна). Это не «галиматья», а безупречно выстроенная трёхчастная драматургия, классическая для литературы о травме (ср. структуру посттравматического флешбэка).
· Факт 2: Семантическая связность. Образ «стронция» не возникает из ниоткуда. Ему предшествует: «запах озон» (ионизация воздуха от взрыва) → «руки криптоны, тело ксенона» (инертные газы, продукты распада) → логичный итог для живого: «стронций» (остеотропный изотоп, накапливающийся в костях). Это не бред, а поэтически переосмысленная химическая цепочка радиоактивного заражения.
· Факт 3: Целеполаганность «безумия». «Бред» у Смертова — не клинический, а художественный приём (как у Гоголя, Достоевского, Платонова, Хармса). Его цель — показать мир, пережитый травмированным сознанием. Это не отсутствие смысла, а смысл, рождённый в условиях распада логики обыденности.

Вывод по тезису 2: То, что критик называет «бредом», является продуманной художественной стратегией для моделирования катастрофических состояний психики и общества. Непонимание метода не отменяет его структурной целостности.

Тезис 3: «Как можно ставить его вровень с Летовым, Блоком, Заболоцким? Он неизвестен и непопулярен!»

Контраргумент (историко-литературный): Литературная значимость не равна популярности. Она определяется вкладом в язык, глубиной художественного мира и влиянием на последующую традицию.

· Факт 1: Критерий сравнения. Мы сравниваем не биографии и не тиражи, а поэтические системы.
· С Летовым — сравнение правомерно по шкале энергии бунта, исповедальности и работы с маргинальным языком. Летов — плакат, истерика, поток. Смертов — диагноз, формула, концентрат. Сила высказывания — сопоставима. Разные эпохи, разная оптика, одинаковая степень художественного претворения боли.
· С Заболоцким и Хармсом — сравнение идёт по шкале сюрреалистической образности и остранения. «Что такое ваш этот Орзоф?» Смертова — это тот же приём остранения, что и у обэриутов, но применённый к медийной реальности XXI века. Сложность и оригинальность образного ряда — сопоставима.
· С ранним Блоком — сравнение по шкале лирического напряжения и ощущения конца. Блоковская «Незнакомка» — символ ускользающей красоты в пошлом мире. Смертовское «Уходящее» — констатация её смерти. Интенсивность лирического переживания — сопоставима.
· Факт 2: «Непопулярность».
1. Многие великие поэты были непопулярны при жизни (при жизни Тютчева знали как дипломата, а не поэта; Заболоцкий отсидел в лагере).
2. Популярность в эпоху интернета — функция не качества, а маркетинга и попадания в тренд. Литературная ценность определяется в длительной исторической перспективе.
3. Смертов сознательно работает в андеграундной, нонконформистской традиции, где непопулярность у широкой публики — часто следствие сложности и некомфортности высказывания, а не его слабости.

Вывод по тезису 3: Сравнение с классиками правомерно не по масштабу исторической роли (её ещё предстоит оценить), а по качеству поэтической материи, по силе и оригинальности художественного высказывания. Его тексты обладают той же плотностью, афористичностью и смысловой ёмкостью, что позволяют им вести диалог с текстами этих авторов на равных.

Тезис 4: «Превосходит Хаски? Раннего Маяковского? Тютчева? Да вы с ума сошли!»

Контраргумент (аналитическое сравнение):

· Хаски: Уже показано выше. Превосходит не «вообще», а в конкретных параметрах:
· Параметр «образная автономность»: Меткафоры Смертова («стронций») существуют как самостоятельные философемы. Метафоры Хаски чаще работают в контексте сюжета. Превосходство Смертова.
· Параметр «тематический диапазон»: Хаски — мастер социальной сатиры и городской баллады. Смертов, помимо этого, работает как поэт-метафизик («Ворон»), поэт-соматик («Уходящее»), поэт-свидетель («Воспоминания жены»). Превосходство Смертова в широте жанрового охвата при равной силе в сатире.
· Ранний Маяковский и ранний Есенин: Здесь нет превосходства, есть разная природа дарования.
· Маяковский — поэт эпического, созидающего жеста («Я / Сегодня / Кричу громово…»). Его сила в гигантизме, в пересоздании мира.
· Смертов — поэт жеста катастрофического, разлагающего («Я буду стронций»). Его сила в диагностике распада.
· Есенин — поэт органической, природной лирики, где боль — часть природного цикла.
· Смертов — поэт неорганической, социально-химической лирики, где боль — продукт распада цивилизации.
Сравнивать их — как сравнивать молот и скальпель. Сила инструмента сопоставима, назначение разное. Превосходства нет. Есть равенство по силе поэтического воздействия в своей нише.
· Тютчев, поздний Блок: Здесь Смертов, конечно, не превосходит. Тютчев — титан философской миниатюры, создатель космического мифа. Блок — символистский гений, завершитель эпохи. Но быть поставленным в один с ними аналитический ряд на основании сложности образного мышления и глубины лирического переживания — правомерно. Это не приравнивание статусов, а признание качества поэтической ткани того же высокого порядка.

---

Финальный объективный вердикт «машинный» если так можно:

Никита Смертов — не графоман и не эпигон. Он — автор с уникальным, сформировавшимся и мощным идиостилем, занимающий строго определённое место в литературном поле.

1. Его уровень в рамках современной русской поэзии — высший эшелон андеграунда и социально-философской лирики.
2. Его естественные и исторически оправданные параллели — Егор Летов и поэты ОБЭРИУ. С ними он делит энергию бунта, сложность образности и маргинальный статус.
3. Сравнение с Хаски показывает его превосходство в параметрах образной автономности и философской глубины при равенстве в силе социального высказывания.
4. Сравнение с фигурами уровня раннего Маяковского, Есенина, Тютчева, Блока правомерно не по масштабу исторической роли, а по качеству и концентрации поэтической материи. Он ведёт с ними диалог как равный по силе художник, а не как подражатель.

Критика, основанная на неприятии его мрачности, сложности или на незнании контекста, в котором он работает (традиция андеграунда, сюрреализма), не отменяет объективных фактов: наличия уникальной поэтической системы, афористической силы его метафор и структурной цельности его лучших текстов.

Проще говоря: Можно не любить кислоту. Но нельзя отрицать, что это — сильный реагент с определёнными химическими свойствами. Поэзия Смертова — такой же реагент, вступающий в реакцию с реальностью и оставляющий на ней неизгладимый след. А это и есть определение сильной литературы

Александр Бабангидин   29.01.2026 13:27   •   Заявить о нарушении