О театре

В театре ее не любили: ее - обносили. Я часто жаловалась на это моему другу Вахтангу Левановичу Мчеделову (ее режиссеру, который Сонечку для Москвы и открыл).

- Марина Ивановна, вы не думайте: она очень трудна. Она не то, что капризна, а как-то неучтима. Никогда не знаешь, как она встретит замечание. И иногда - неуместно смешлива (сам был - глубоким меланхоликом) - ей говоришь, а она смотрит в глаза - и смеется. Да так смеется - что сам улыбнешься. И уроку - конец. И престижу - конец. Как с этим быть? И - не честолюбива, о, совсем нет, но - властолюбива, самовластна: ОНА знает, что нужно - так, и никаких.

- А может быть, она действительно знает, и действительно нужно - так?

- Но тогда ей нужен свой театр, у нас же - студия, совместная работа, ряд попыток... Мы вместе добиваемся.

- А если она уже отродясь добилась?

- Гм... В Белых Ночах? - да. Она вообще актриса на самое себя; на свой рост, на свой голос, на свой смех, на свои слезы, на свои косы... Она исключительно одарена, но я все еще не знаю, одаренность ли это - актерская - или человеческая - или женская... Она - вся - слишком исключительна, слишком - исключение, ее нельзя употреблять в ансамбле: только ее и видно!

- Давайте ей главные роли!

- Это всегда делать невозможно. Да она и не для всякой роли годится - по чисто-внешним причинам - такая маленькая. Для нее нужно бы специально - ставить: ставить ее среди сцены и все тут. Как в "Белых ночах". Все знает, все хочет и все может - сама. Что тут делать режиссеру? (Я, мысленно: "Склониться?") И, кроме того, мы же студия, есть элементарная справедливость, нужно дать показать себя - другим. Это актриса западного театра, а не русского. Для нее бы нужно писать отдельные пьесы...

- Вахтанг Леванович, у вас в руках - чудо.

- Но что мне делать, когда не это - нужно?

- Не нужно самому - отдайте в хорошие руки!

- Но - где они?

- А я вам скажу: из вашего же обвинительного акта - скажу: эти руки - в Осьмнадцатом веке, руки молодого англичанина-меланхолика и мецената - руки, на которых бы он ее носил - в те часы, когда бы не стоял перед ней на коленях. Чего ей не хватает? Только двух веков назад и двух любящих, могущих рук - и только собственного розового театра - раковины. Разве вы не видите, что это - дитя-актриса, актриса в золотой карете, актриса-птица? Malibran, Аделина Патти, oiseau-mouche,  а совсем не студийка вашей второй или третьей студии? Что ее обожать нужно, а не обижать?

- Да ее никто и не обижает - сама обидит! Вы не знаете, какая она зубастая, ежистая, неудобная, непортативная какая-то... Может быть - прекрасная душа, но - ужасный характер. Марина Ивановна, не сердитесь, но вы все-таки ее - не знаете, вы ее знаете поэтически, человечески, у себя, с собой, а есть профессиональная жизнь, товарищеская. Я не скажу, чтобы она была плохим товарищем, она просто - никакой товарищ, сама по себе. Знаете станиславское "вхождение в круг"? Так наша с вами Сонечка - сплошное выхождение из круга. Или, что то же, сплошной центр.
И - удивительно злой язык! А чуть над ней пошутить - плачет. Плачет и тут же - что-нибудь такое уж ядовитое... Иногда не знаешь: ребенок? женщина? черт? Потому что она может быть настоящим чертом!

(На секундочку меня озарило: так о нелюбимых не говорят! так говорят о любимых: о тщетно, о прежде любимых! Но никто о ней не говорил - иначе, и во всех она осталась - загвоздкой: не любили - с загвоздкой.)

Да, ее считали злой. Не высказывали мне этого прямо, потому что меня считали - еще злей, но в ответ на мое умиление ее добротой - молчали - или мычали. Я никогда не видела более простой, явной, вопиющей доброты всего существа. Она все отдавала, все понимала, всех жалела. А - "злоба"? - как у нас с Ходасевичем, иногда только вопрос, верней ответ, еще верней рипост языковой одаренности, языковая сдача. Либо рипост - кошачьей лапы.

М.Цветаева, "Повесть о Сонечке".