Возвращение из Варшавы в деревню

Францишек Карпиньский
Возвращение из Варшавы в деревню
(Элегия)

Поэтический перевод с польского Даниил Лазько версия 2


Вот мой убогий дом! Всё те же стены — глина;
Всё те ж оконца врознь — и печь без изразцов,
И низкая стреха… Всё так, как прежде было —
Лишь к старости сильней всё это накренилось.

Блажен, кто малой долей в мире довольствуется,
Спокойно сев за стол с деревенской зеленью:
Из хлева — мясо ест, с огорода — овощи;
Он свой напиток пьёт — и рядом домочадцы!

О если б прежде так я мыслил, ослеплённый,
И жил бы в стороне, безвестный меж людей,
Чтоб даже и в уезде обо мне не знали,
Лишь «добрый наш сосед» — и больше ничего.

Кормился б я трудом натруженных ладоней,
Жил на земле без молвы, и умер бы без камня;
Что выиграл, покинув те убогие подворья,
Зачем я, без опор, пошёл наперекор теченью,

И наглядно видя, как другие
Идут ко дну, твердил: «Они плыть не умели»?
Что выиграл, стремясь на высокие панские пороги,
Где на скользких ступенях больно оступаясь,

Я в участи своей ничуть не стал иным —
Лишь память мне осталась: с паном говорил я?

Когда со мной отец прощался при кончине,
Сказал он: «Иди, сын, в широкий Божий свет;
Где ни случись тебе, запомни: с Правдой вместе
Никто и никогда не терпит от неё убытка.

Я оставляю нищим; Правда — озолотит».
Я слушал, мой отец, живя меж панством праздным;
Я писал и говорил, как совесть мне велела;
Чужие я грехи не жаждал оглашать;

А если и хвалил — то не без основанья.
Что ж вынес я, не льстя ничьим людским причудам?
Вернулся в дом бедней, чем выехал из дома.
Не потому, святая Добродетель,

Тебя покинуть должен я, что в нынешний наш век
Ты хлеба не даёшь; пусть счастье ещё тише
Ко мне течёт, — с Правдой жить и так прекрасно;
Так мне велел отец.

Признаться надо: да, мне кое-что давали,
Но все часы моих дней выкупить хотели,
Чтоб, вечный их слуга, я нёс чужое иго,
Жил весь кому-то — сам забыв, что я живу;

И наконец надеждой расточали щедро.
Никому зла не сделал — и мне никто добра!

Надежда! разве я хотел тебя в богатой ризе,
Чтоб всякий встречный взор следил за блеском твоим?
Чтоб славился именьем? чтоб гнул других под власть?
Не для того я в дверь Фортуны бился долго.

Одна деревня мне — до самой гробовой доски,
Один спокойный дом, где ел бы без затей,
Но вставал не голоден; где б никого до смерти
Я не теснил бы; где своим бы плугом поле

Уже вспаханное — стерёг бы от потравы;
Доволен был бы тем, что средний жребий несёт;
Стоял бы я внизу — пусть кто другой стремится.

С таким намереньем я прожил жизнь в усилии;
Над книгами сгубил я зренье и здоровье —
Над книгами: за них я, отнимая от себя,
Быть может, слишком дорого я расплатился.

Что мне отдали книги? — как нива неверная,
Что пахаря лишила надежды на жатву;
Весна моих годов прошла невозвратимо,
Я к зиме склонён — и всё ещё в нужде.

В века Шимона Шимоновича, Кохановского,
Я, может быть, нашёл бы Яна Замойского,
И Петра Мышковского; при них я жил бы мирно
И словом, и пером отечеству служил.

Теперь возьмите книги — этот скарб несчастный,
К которому меня привычка приковала;
Сменяйте на мотыги, на лемехи для плуга.
Оставлю я над буквами заботы тягостные;

Пусть только сердце мне останется живым,
Чтоб над судьбой беднейших мог я сострадать
И, за работу взявшись, находил бы способ
Ближнему помогать… Марыся! бедная невестка,

Ты спешила: едва вернулся я — и ты уж у порога.
Зачем, в углу стоя с измученным лицом,
Детьми окружена, несчастная вдовица,

Глядишь на руки мне: не дам ли я подмоги,
Чтоб поддержать тебя, чьё прожито добро?
Нужда вас как взяла, так давит неизменно;
И ты, я вижу, с Правдой шла по свету.

О горькая семья! вы думали в простоте:
«Он жил среди господ — и нам поможет жить».
Я был у панов — да; им мог бы пригодиться;
Но вот за что награды нет — того не знаю сам.

Свершилось: нет земли — копать чужую грядку.
Подпру я эту мазанку — и в ней ещё пребуду!


Аппарат издания

I. Об авторе и произведении

Францишек Карпиньский (Franciszek Karpinski, 1741–1825) — один из крупнейших поэтов польского сентиментализма, создатель жанра чувствительной элегии и идиллии. В историю литературы вошел как «поэт сердца» (poeta serca), противопоставивший искренность чувства риторике классицизма.

Элегия «Возвращение из Варшавы в деревню» (1784) — ключевое произведение Карпиньского, фиксирующее его разрыв с варшавской придворной средой и системой патроната. В тексте отражен личный опыт поэта: разочарование в карьере, отказ от поиска покровителей и выбор независимой, хотя и бедной жизни в провинции. Стихотворение стало манифестом польского сентиментализма, утверждая этическое превосходство «малой доли» над столичной суетой.

II. Текстологическая справка

В поздних перепечатках XIX–XX вв. (в т. ч. на ряде интернет;ресурсов: любительские републикации Polona/OCR) встречается изменённая версия эпизода, начинающаяся строкой „Marysia! biedna bratowo!”. Эта редакция не соответствует тексту первого прижизненного издания 1787 года и отражает позднейшую нормализацию.  В этой публикации текст не соответствует изданию 1787 года и научным публикация, правильная начинается строкой "Maryjo! Siostro moja! jakzes sie kwapila!..."

III. О поэтике и восприятии текста

Настоящий перевод ориентирован на историко-филологическое прочтение элегии как памятника литературы 1780-х годов. Художественный строй оригинала определяется нормами польского Просвещения: бытовой конкретностью, прямотой нравственного высказывания и относительной простотой образной системы.

Ряд элементов, которые могут восприниматься современным читателем как архаичные (лексическая простота, персонификация Правды и Добродетели, ровная метрическая пульсация), являются жанровыми признаками эпохи. Перевод сохраняет структуру, интонацию и образность оригинала и не стремится к модернизации или стилистическому «обновлению» текста.

IV. Принципы перевода

Перевод следует принципу функциональной эквивалентности: передать русскому читателю тот же художественный эффект, который польский текст мог производить на читателя конца XVIII века.

Сохранены:
1) простота синтаксиса;
2) лексика эпохи без модернизации и без искусственной избыточной архаизации;
3) метрическая структура: белый 6-стопный ямб с цезурой как русский эквивалент польского 13-сложника;
4) композиционная цельность по стародруку 1787 г.

V. Словарик реалий и терминов

Домочадцы (польск. druzyna) — здесь: домашние, близкие люди, составляющие окружение в усадьбе.
Инципит — начальные слова текста или его фрагмента.
Эксплицит — заключительные слова текста.
Мазанка (польск. lepianka) — глинобитная хижина, мотив предельной бедности.
Нива — засеянное поле; в тексте метафора книг, не давших «урожая».
Пан (польск. pan) — шляхтич, господин; в тексте обозначение богатого покровителя.
Подворье (польск. zagroda) — бедный двор с постройками.
Стреха (польск. strzecha) — соломенная крыша.

VI. Примечания

Сокращения: польск. — польское; букв. — буквально; ср. — сравни; в ориг. — в оригинале.

1. Стреха — польск. strzecha (соломенная крыша).
2. Оконца врознь — к польск. okna roznoszybne (разные стекла/вставки), признак бедности.
3. Домочадцы — польск. druzyna в выражении wierna przy boku druzyne; в данном месте означает «своих домашних, близких», а не «слуги» и не «супруга».
4. Подворья — польск. zagrody (ubogie zagrody): бедные дворы и хозяйственные постройки.
5. Без опор — польск. nie opatrzony: не обеспеченный, без поддержки, без запаса.
6. Метафора плавания — польск. plynac przeciw wody (букв. «плыть против воды»; wody — род. п. «воды»); ироническая самооценка: Oni plynac nie umieli.
7. Высокие панские пороги — польск. na wysokie panskie progi: образ социальной вертикали и патроната.
8. Правда — польск. Prawda (в ориг. с заглавной): na prawdzie nikt nigdy nie traci.
9. Добродетель — польск. Cnota (swieta Cnoto).
10. Фортуна — польск. Fortuna.
11. Нива неверная — польск. niewierna niwa.
12. Шимон Шимонович и Ян Кохановский — ср. польск. Symonidesow albo Kochanowskich.
13. Ян Замойский и Петр Мышковский — ср. польск. Zamoyskich, Myszkowskich.
14. Марыся — в ориг. bratowa (жена брата), вдова с детьми; в переводе «невестка» (в знач. «жена брата»).
15. Мазанка — польск. lepianka; финал: Podeprzec te lepianke...

VII. Оригинал (транслитерация по изд. 1787)

Ниже приводится полный польский текст по изданию 1787 г. Текст дан в транслитерации; польская диакритика снята для универсальной читаемости; пунктуация и орфография в остальном сохранены по источнику.

(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи по техническим причинам набора)


Otoz moj dom ubogi! Tez lepione sciany,
Tez okna roznoszybne, piec niepolewany
I nizka strzecha moja! Wszystko tak, jak bylo,
Tylko sie ku starosci wiecej pochylilo!
Szczesliwy, kto na malym udziale przebywa!
Spokojny, siadl przy stole wiejskiego warzywa:
Z swej obory ma mieso, z ogrodu jarzyne,
Z domu napoj i wierna przy boku druzyne!

Obym ja byl tak dawniej myslil, oszukany,
I w ukrytym gdzie koncie zyl raczej nieznany,
Gdzieby o mnie w powiecie nawet nie wspomniano
I tylko mie sasiadem dobrym nazywano!
Bym sie zywil z krwawego rak moich wyrobku,
Zyl na swiecie bez wiesci, umarl bez nagrobku!

Com zyskal, ze, rzuciwszy ubogie zagrody,
Chcialem, nie opatrzony, plynac przeciw wody
I, widzac na me oczy, jak drudzy toneli,
Jam sobie myslil: Oni plynac nie umieli?
Com zyskal, na wysokie panskie pnac sie progi.
Gdzie, po slizkich ich stopniach obrazajac nogi,
Nic sie z moim lepszego nie zrobilo stanem,
Procz marnego wspomnienia, ze gadalem z panem?

Kiedy mie ojciec stary zegnal przy swym zgonie:
Idz — mowil — synu, na swiat! w jakiej bedziesz stronie,
Pamietaj, ze na prawdzie nikt nigdy nie traci!
Zostawiam cie ubogim: prawda cie zbogaci.
Sluchalem cie, ojcze moj, goszczac miedzy pany:
Tak-em pisal lub mowil, jak byl przekonany.
Nie bralem sobie za cel ludzkie glosic winy,
A jeslim kogo chwalil, nigdy bez przyczyny.
Cozem zyskal, pochlebstwem nie sluzac nikomu?
Otom wrocil ubozszym, niz wyjechal z domu.
Nie przeto, swieta Cnoto, porzucic cie trzeba,
Ze wieku dzisiejszego nic nie dajesz chleba,
Chocby mi jeszcze wolniej mialo szczescie pociec;
Bo i z prawda pieknie jest, i tak kazal ociec.

Trzeba wyznac, jak bylo, ze mi cos dawano,
Ale wszystkie godziny zycia kupic chciano,
Zebym, wieczny niewolnik, nosil jarzmo czyje,
Zyl caly komus, a sami zapomnial, ze zyje;
A wreszcie mi nadzieja szafowano szczodrze.
Nikomum zle nie zrobil, ani mnie nikt dobrze!

Nadziejo! czyz ja ciebie w zlotej chcial miec szacie,
Zeby oczy pospolstwo obracalo na cie?
Zebym slynal majatkiem? drugimi pomiatal?
Nie o tom ja pod drzwiami Fortuny kolatal.
Jedna wioska do smierci, jeden dom wygodny,
Gdziebym jadl nie z wymyslem, ale wstal nieglodny;
Gdziebym sie nie usuwal nikomu do zgonu,
Swym plugiem zoranego pilnowal zagonu;
Spokojnym bedac na tem, co stan mierny niesie,
Stalbym sobie na dole: niech kto inny pnie sie.

W tym zamiarze praca mie cale zycie tloczy;
Nad ksiazkami stracilem i zdrowie i oczy,
Nad ksiazkami, ktore ja, co gebie odjalem,
Moze zbytecznym na mnie nakladem sciagnalem.
Coz mi ksiazki oddaly? Jak niewierna niwa,
Co zgubila nadzieje rolnikowi zniwa,
Po wieku mego wiosny niewroconej szkodzie,
Nachylony ku zimie, zostalem o glodzie.

Za lat Symonidesow albo Kochanowskich
Moze znalazlbym sobie Zamoyskich, Myszkowskich,
Przy ktorychbym wygodnie wieku mego uzyl
I pismem pozytecznem narodowi sluzyl.
Dzis zabierz mi kto ksiegi, ten sprzet nieszczesliwy,
Do ktorych mie przywiazal nalog uporczywy,
I, co mi bedzie lepiej w ubostwie usluzne,
Zamieniaj na motyki i zelaza pluzne.
Porzuce nad pismami mysli klopotliwe,
A serce niech mi tylko zostanie dotkliwe,
Zebym sie mogl nad losem biedniejszych litowac
I przy pracy mial sposob blizniego ratowac....

Marysia! biedna bratowo! jakzes ty sie kwapila!
Ledwiem ja stanal w domu, juzes ty przybyla.
Czego stojac w tym kacie, z twarza wynedzniala,
Z dziecmi swemi, niesczesna wdowo, okazala,
Patrzysz mi sie na rece? czyli co nie damy?
Zebym ciebie ratowal, co juz nic nie mamy?
Jako was bieda wziela, tak statecznie gniecie,
I ty, widze, ze z prawda chodzila po swiecie.

O, uboga rodzino! W zescie to myslili:
On z panami przestawal, to my bedziem zyli.
Bylem ci ja z panami, przydalbym sie na co;
A tego nie wiem, za co nie mam nagrody.

Stalo sie! Nie mam swojej, kopmy cudza grzede!
Podeprzec te lepianke, jeszcze w niej przebede!

VIII. Источники и литература

1. Karpinski F. Zabawki wierszem i proza. T. 7. Warszawa, 1787. S. 77–85.
2. Nowy Korbut. Bibliografia literatury polskiej. Oswiecenie.
3. Polski Slownik Biograficzny. Статья: Karpinski Franciszek.

Интернет-ресурсы (актуально на 28.01.2026):

4. Jagiellonska Biblioteka Cyfrowa: https://jbc.bj.uj.edu.pl/dlibra/publication/398614
5. Wolne Lektury: 6. Wirtualna Biblioteka Literatury Polskiej (Uniwersytet Gdanski): https://literat.ug.edu.pl/krpnski/026.htm
7. Wikizrodla: https://pl.wikisource.org/wiki/Powrot_z_Warszawy_na_wies
8. Audio: https://youtu.be/djqSHely-yg?si=fGARNAPFBEynQzsy

Францишек Карпиньский: поэзия сердца и кризис Просвещения
Литературоведческий анализ элегии «Возвращение из Варшавы в деревню»

Элегия Францишека Карпиньского (1741–1825) «Возвращение из Варшавы в деревню» (Powrot z Warszawy na wies), созданная в 1784 году, принадлежит к числу программных произведений польского сентиментализма. Написанная в эпоху позднего Просвещения, она выходит за рамки личной исповеди, становясь художественным свидетельством глубокого кризиса дворянской культуры и трансформации системы литературного патроната.

1. Историко-культурный контекст

Вторая половина XVIII века в Польше — время заката шляхетской республики и напряженного поиска путей культурной модернизации. Традиционная модель, при которой поэт существовал при дворе магната (как Ян Кохановский при дворе Замойских), начала распадаться. Карпиньский, получивший классическое иезуитское образование, оказался в ситуации социального слома: старая аристократия требовала панегириков, а независимый литературный рынок еще не сформировался.
Элегия фиксирует этот момент. Герой возвращается в родовое гнездо не как триумфатор, а как человек, потерпевший крах в столице, но сохранивший нравственную целостность в условиях распадающейся системы ценностей.

2. Жанр и композиция

Произведение представляет собой синтез классической элегии и просветительской философской медитации. Если античная традиция (Тибулл, Овидий) сосредотачивалась преимущественно на любовных переживаниях, то Карпиньский вводит в жанр острую социальную и этическую проблематику.
Композиция стихотворения строится на драматическом контрасте двух миров:
— Мир деревни (экспозиция): убогий дом, глиняные стены, простая пища. Это пространство материальной бедности, но и пространство Правды.
— Мир Варшавы (ретроспектива): «высокие пороги», «скользкие ступени», пространство иллюзий и морального компромисса.

Драматизм усиливается к финалу. Если начало элегии медитативно, то концовка (эпизод с Марысей) переводит конфликт в трагическую плоскость: нравственный выбор героя оборачивается нищетой его близких, и стоическое спокойствие сменяется болью ответственности.

3. Система образов и мотивов

Центральная метафора элегии — плавание против течения (plynac przeciw wody). В переводе этот образ передан как движение «наперекор теченью». Герой осознает свою стратегию как сознательное сопротивление общему потоку конформизма. Те, кто плывет по течению, достигают успеха; герой, выбравший сопротивление, терпит социальное фиаско, но сохраняет себя.

Мотив «неверной нивы» (niewierna niwa) переосмысляет традиционную тему творческого бессмертия. Книги, на которые потрачена жизнь, сравниваются с полем, не давшим урожая. Это горькая деконструкция мифа о пользе просвещения: в реальном мире XVIII века талант без протекции обречен на голод.

Образы Правды (Prawda) и Добродетели (Cnota) персонифицируются, следуя традиции аллегорий барокко и классицизма. В переводе эта особенность сохранена через использование заглавных букв, подчеркивающих особый нравственный статус этих понятий в аксиологии автора.

4. Социальная проблематика и идеал

Карпиньский одним из первых в польской литературе ставит вопрос о достоинстве писателя. Конфликт с «панами» — это бунт против феодальной зависимости. Строки о том, что вельможи хотели «купить все часы жизни», намечают романтическую тему свободы творца.
В противовес столичной зависимости выдвигается идеал «золотой середины» (aurea mediocritas), восходящий к горацианской традиции, но переосмысленный в духе сентиментализма: скромный достаток, честный труд и независимость. В переводе удачно передана интонация этого выбора: сочетание смирения перед судьбой и гордости перед людьми. Герой готов жить в «мазанке» (lepianka), но не готов торговать совестью.

5. Стилистика и метрика

Оригинал написан польским 13-сложником (7+6) с парной рифмовкой — классическим размером польской поэзии. Этот метр создает ощущение размеренного повествования, способного вместить как бытовую деталь, так и высокую патетику.
Русский перевод выполнен белым 6-стопным ямбом (александрийским стихом). Этот выбор обоснован функционально: он позволяет избежать принудительной рифмовки, сохраняя при этом торжественный и меланхолический ритм оригинала. Отказ от рифмы усиливает эффект исповедальной интонации и приближает звучание текста к свободной философской декламации.

Лексический строй элегии сочетает высокий штиль («святая Добродетель», «Фортуна») с нарочитыми прозаизмами («печь без изразцов», «овощи», «хлев»). Этот стилистический регистр работает на создание образа «поэта сердца», для которого правда переживания важнее условностей литературного этикета.

6. Значение произведения

«Возвращение из Варшавы в деревню» — это памятник человеческому достоинству. Карпиньский создал образ интеллигента, который выбирает «быть», а не «казаться». Этот выбор обрекает его на маргинальность, но дарует внутреннюю свободу.
Элегия остается актуальной как художественное исследование цены, которую платит личность за право оставаться собой. В контексте русско-польских литературных связей она перекликается с этическими поисками русских сентименталистов (Н.М. Карамзина, М.Н. Муравьева), утверждавших приоритет частной жизни и душевной чистоты над государственной карьерой и внешним успехом.