Валерий Брюсов

Над простором позлащенным
Пестрых нив и дальних рощ
Шумом робким и смущенным
Застучал весенний дождь.
Ветер гнет струи в изгибы,
Словно стебли камыша,
В небе мечутся, как рыбы,
Птицы, к пристани спеша.
Солнце смотрит и смеется,
Гребни травок золотя…
Что ж нам, людям, остается
В мире, зыбком как дитя!
С солнцем смотрим, с небом плачем,
С ветром лугом шелестим…
Что мы знаем? что мы значим?
Мы — цветы! мы — миг! мы — дым!
Над простором позлащенным
Пестрых нив и дальних рощ
Шумом робким и смущенным
Прошумел весенний дождь.

    Первоначально я хотел написать сравнительный пост о Валерии Брюсове и Андрее Белом, их творчество и жизнь в некотором смысле были связаны, причем, честно говоря, меня больше интересовал Андрей Белый, его «Петербург» и так далее. Потом я понял, насколько эти люди неисчерпаемы. Короче, обломался я. А уж когда мне встретилась запись Белого Сталину, я понял, что нужно написать два очерка, и нужно тщательно разобраться в отношении их обоих.
   Я начну с Брюсова, на мой взгляд, он через чур холодный, но тут сразу же нужно иметь в виду, что Брюсов был страшным сердцеедом и ловеласом, хотя, рассматривая его фотографии, мне понять это сложновато. По мнению Владислава Ходасевича:
«Брюсов всю жизнь любопытствовал женщинам. Влекся, любопытствовал и не любил. Было всё: и чары, и воля, и страстная речь, одного не было — любви».
Немного почитав о его похождениях, я с этой сентенцией полностью согласен, но мне хотелось бы ее дополнить. Дело в том, что всем барышням, имевшим те или иные отношения с Брюсовым, всегда страшно не везло, просто дьявольским образом не везло. Ну смотрите, Краскова - корь и скоропостижная смерть, Павловская – любовь, чахотка, переживания, брык, Петровская – любовь, Париж, в отчаянии выбросилась из окна, стала хромой, морфий, пьянство, голод, открыла газ в общежитии, брык, Львова – депрессия, обман, мольбы, застрелилась из пистолета, подаренного ей Брюсовым, брык. В общем, то понос, то золотуха, короче, если не считать Иоанну Рунт, жену Брюсова, все отношения обычно трагически заканчивались, или заканчивались ничем, что вряд ли лучше.
     А начну я с мнения Надежды Тэффи о Брюсове. И тут я сделать с собой ничего не могу, я внимательно отношусь к точке зрения любого человека, у которого есть чувство юмора, просто это всегда более сильный взгляд, так что всё-таки нужно иметь в виду, что это шуточное мнение, но очень точное. Надежда Тэффи вспоминает о Брюсове, как он приехал на премьеру «Пелеаса и Мелисанды» в его же переводе. Во время антрактов Брюсов «стоял у рампы лицом к публике, скрестив на груди руки, в позе своего портрета работы Врубеля (фото 1 в подборке). Поза, напыщенная, неестественная и для театра совсем уж неуместная, привлекала внимание публики, не знавшей Брюсова в лицо. Пересмеиваясь, спрашивали друг друга: «Что означает этот курносый господин?». Тэффи отмечала, что Брюсов был в таком восторге от своей позы на портрете Врубеля, что позже постоянно её воспроизводил — на других портретах, на фотографиях, на сцене во время публичных выступлений, на поэтических диспутах. Это делало Брюсова смешным, но сам он этого не замечал». И ещё у неё же: «Бальмонта часто сравнивали с Брюсовым. И всегда приходили к выводу, что Бальмонт – истинный вдохновенный поэт, а Брюсов стихи свои высиживает, вымучивает. Бальмонт творит, Брюсов работает. Не думаю, чтобы такое мнение было безупречно верно. Но дело в том, что Бальмонта любили, а к Брюсову относились холодно».
Слово «вымучивает» - правильное, я сам, перечитывая стихи Брюсова при написании этого очерка, с трудом подобрал «не высиженные» стихи для подборки.
И как обычно, я начинаю с жен, любовниц и привязанностей Брюсова.

1. Первой любовью Брюсова была Елена Андреевна Краскова, иногда упоминается под именем Нина Карина. Они познакомились в декабре 1891 года, ему было 18 лет, а ей 23. При этом никаких нежных чувств к женщине он не испытывал. Она была дочерью М. И. Красковой от первого брака. Брюсов увлёкся ею, хотя девушка не отличалась ни красотой, ни здоровьем. Брюсов делал о ней грубые и нелестные записи в дневнике.
“С раннего детства соблазняли меня сладострастные мечтания, - писал Брюсов. - Я стал мечтать об одном — о близости с женщиной. Это стало моей идеей фикс”, — и дальше идет описание контакта с проституткой. А дальше Брюсов возмечтал покорить «настоящую» женщину. В конце 1892 года, когда Брюсову было 19, он стал вхож в семейство Красковых. Старшая дочь хозяйки, 25-летняя Елена Андреевна, стала первой «настоящей» любовницей Брюсова и начала список его побед.
“Ей было лет 25, а может быть, и больше. Она не была красива. У нее были странные, несколько безумные глаза. Она была лунатик. Цвет лица ее начинал блекнуть, и она, кажется, прибегала к пудре, а то и к румянам”, - описывал ее Брюсов.   История закончилась неожиданно и трагично, поскольку Елена умерла от оспы. Брюсов посвятил ей немало лирических строк, тяжело переживая её потерю. История любви к Елене Красковой отражена в дневнике Брюсова и в неопубликованной повести «Декадент» (1895).
Роман длился с осени 1892-го и прервался в мае 1893-го — Елена Андреевна простудилась на свидании с Брюсовым, подхватила корь и умерла. Вот отрывки из дневника Брюсова. Оцените «альтернативную» эмпатию «влюбленного» юноши и его прикидки, какие выгоды он извлечет из смерти любовницы и как велико будет его показное, как мне кажется, горе:

«12 мая
Леля больна... если она умрет... как сказать? Жаль, очень жаль будет. Я все же отчасти люблю ее, наконец, мы так мало времени были с ней. 5 свиданий! Сколько еще неизведанных наслаждений и сколько нетронутых струн сердца!
Но если она умрет, разрубится запутывающийся узел наших отношений, распутается красиво, театрально и с честью для меня. О! Каково будет мое отчаяние. Я буду плакать, я буду искать случая самоубийства, буду сидеть неподвижно целые дни!.. А сколько элегий! Дивных элегий! Вопли проклятий и гибели, стоны истерзанной души... О! Как это красиво, как это эффектно.
20 мая
Умерла! Умерла! Умерла!
И кто виноват?
Ты! Два раза. Три раза — ты!
Ради тебя она простудилась, из-за тебя заразилась корью и... и разве твои фразы “пусть умрет” — не имели силы? Ты — ее убийца! Ты!»

Не знаю, на мой взгляд – мерзкий тип, хочется сходить и вымыть руки. Но не будем спешить с какими-то выводами, посмотрим, что было дальше с этим выдающемся символистом. Стихи, которые Брюсов посвятил Елене Красковой: 

В тиши задремавшего парка
"Люблю" мне шепнула она.
Луна серебрилась так ярко,
Так зыбко дрожала волна.

Но миг этот не был желанным,
Мечты мои реяли прочь,
И все мне казалось обманным,
Банальным, как лунная ночь.

Сливая уста в поцелуе,
Я помнил далекие сны,
Другие сверкавшие струи,
Иное мерцанье луны.
1893

Возможно, здесь отражены реальные события трагической любви Брюсова к Елене Красковой в 1893 году. В стихах описана сцена свидания, где лирический герой встречается с одной девушкой (Дарузес), но мечтает о встрече с другой (Красковой). Автор подчёркивает ценность непогасших чувств и невозможность на их фоне начать новые отношения. Его возлюбленная Елена Краскова, с которой Брюсов рассчитывал сочетаться узами законного брака, неожиданно скончалась от оспы в 1893 году. Однако судьба распорядилась так, что уже через полгода Брюсов завязал любовные отношения с начинающей актрисой Натальей Дарузес, хотя и тяготился этой связью, так как не испытывал к Наталье искренних чувств, короче говоря, не любил он её.

2. Наталья Дарузес. О том, как именно начинался этот роман, Брюсов рассказал в уже процитированном стихотворении «В тиши задремавшего парка…», написанном в августе 1893 года. Он отмечает, что девушка первой призналась ему в своих чувствах, и это несколько шокировало Брюсова. Ее слова показались ему продолжением сценической мелодрамы, что подчеркивал и внешний антураж: «Луна серебрилась так ярко, так зыбко дрожала волна». Само по себе объяснение не вызвало у него чувства восторга и радости, ведь свою спутницу он воспринимал лишь как приятную и остроумную собеседницу, с которой так хорошо гулять вечером по темным парковым аллеям. Поэтому рассказчик отмечает, что миг любовного объяснения «не был желанным», и оставил неприятный осадок. Брюсов воспринял это признание, как очередную ложь. «И все мне казалось обманным, банальным, как лунная ночь», – подчеркнуто в стихотворении. Брюсов потом вспоминал, что этот роман вспыхнул внезапно, и у него попросту не было сил сопротивляться настойчивости Талы, как ласково он называл свою любовницу. Однако в тот памятный вечер, когда соединились их «уста в поцелуе», он вспоминал «другие сверкавшие струны, иное мерцанье души». В этот момент автор думал о той, с которой совсем недавно судьба его разлучила, и понимал, что его сердце еще не готово впустить внутрь так настойчиво бьющееся новое чувство. Но это произошло помимо воли поэта, и роман с Натальей Дарузес длился несколько лет. Брюсов был искренне благодарен этой девушке, которая помогла обрести ему веру в собственные силы и растопить лед души. Однако втайне поэт корил себя за эту связь, считая, что он предает память Елены Красковой. Именно по этой причине он все же расстался с возлюбленной, хотя поводов для разрыва отношений не было. Наталье Дарузес Брюсов заявил, что больше не любит ее, но не смог признаться в том, что никогда и не любил. Ничего похожего на его чувства к Елене Красковой у него не было. Так что, многое здесь объяснимо, Брюсов увлекался тогда театром и выступал на сцене московского Немецкого клуба, здесь он и познакомился с Натальей Александровной Дарузес, «Талей». Она выступала на сцене под фамилией Раевская.

3. Незадолго до знакомства с будущей женой, Брюсов расстался с предыдущей гувернанткой его семьи, Евгенией Павловской. Павловская страстно любила поэзию, читала вслух стихи нараспев и любила таких поэтов, как Фет и Тютчев. Брюсов и Павловская переписывались, любовь к поэзии их объединяла, но у Павловской была чахотка. В начале июля Брюсов сообщил Павловской, что женится. Последовал обмен мучительными посланиями, и состоялась последняя встреча 5–7 сентября в Сорочинцах, где они обменялись нательными крестами. Фактически, он поехал на родину Павловской, на Украину, чтобы попрощался. Павловская умерла 22 января 1898 года, но Брюсов вообще был без понятия и узнал о смерти неделю спустя, получив обратно своё последнее письмо к ней с указанием «За смертью адресатки».
Есть предположение, что Павловская стала одним из прототипов Ренаты в романе Брюсова «Огненный ангел», но этот вывод довольно сомнительный.

4.  В 1897 году Валерий Брюсов женился на Иоанне Рунт, ему было 24 года. Брюсов особо не горевал по поводу смерти Елены Павловской: его захватила семейная жизнь. Все шло так, как он и предполагал: любящая, верная жена, плодотворная и напряженная работа; приближающаяся слава. Роман был безмятежным, без треволнений и ссор, о том, какой будет свадьба, они условились заранее: лучше обойтись без флердоранжа и толпы приглашенных гостей - всё это мещанство. Брюсов и Иоанна Рунт строили планы, а в это время умирала другая девушка, бредящая Валерием, я имею в виду Евгению Павловскую. Она умирала от чахотки и, между прочим, от любви к нему. Время от времени Брюсов ее навещал, и после одного из таких визитов в его дневнике появилась запись: "Она исхудала безумно, кашляет мучительно, в разговоре теряет нить". Через три месяца после венчания Брюсова Евгения Павловская сгорела от чахотки. Брюсов был тверд и знал, что отвергнутая им Павловская не годится ему в жены. Евгения была слишком умна, Брюсов ценил умных дам, но такой жены себе не хотел: это приведет к семейным раздорам. Свое отношение к браку он сформулировал кратко и выразительно: "Я предпочитаю, чтобы со мной было дитя, которое мне верит".

5. В 1904 году он, уже известный всей России поэт Брюсов, познакомился с Ниной Петровской (1879–1928), женой петербургского издателя Соколова. Сергей Соколов возглавлял "Гриф" - второе по значению после "Скорпиона" символистское издание. Лидером "Скорпиона" был Брюсов. Соколов был неромантичен: полноватый и чудовищно бездарный – народ смеялся над его стихами. Прошлое у Нины Петровской было путаным, с трагедиями - поначалу она собиралась замуж за видного юриста кадетской партии Маклакова, но брак разладился, и она за неимением лучшего, вышла замуж за своего издателя. Нина в браке заскучала и влюбилась в Бальмонта (см. очерк о Бальмонте http://stihi.ru/2025/07/27/685). В результате этого короткого и несчастного романа они расстались врагами, что немудрено. Потом она увлеклась Андреем Белым. Нина жить без него не могла, а он поклонялся жене Александра Блока. Их короткую связь с Ниной Андрей Белый иронично называл "падение с Ниной Ивановной". Об этом романе, и о Андрее Белом, я напишу отдельно, и в отдельном очерке. Влюбленная и униженная Нина Петровская была вне себя... Тут-то они с Брюсовым нашли друг друга.
Однако, отношения с Брюсовым не такие простые, как может показаться. Он влюбился в Петровскую и познакомил её с современными и модными поэтами — с Бальмонтом,
Блоком (см.  http://stihi.ru/2024/11/10/7086), Белым. Но Петровская увидела Брюсова ещё в юности, в доме известной спиритуалистки А. И. Бобровой. В юности Нина восхищалась Брюсовым и чуть ли не боготворила его. Она знала наизусть несколько сборников его стихов. В июне 1905 года Брюсов и Петровская вместе жили на озере Сайма в Финляндии, там их отношения достигли апогея. После возвращения они почти ежедневно переписывались, изливая на листках бумаги признания в любви.
Петровская стала прототипом Ренаты, героини романа-мистификации Валерия Брюсова «Огненный ангел». Так что, с ней у Брюсова был роман, который длился 7 лет.
Переписка В.Я. Брюсова с Н.И. Петровской - не только свидетельство их общения на протяжении десяти лет, но и один из исключительно ярких и эмоционально насыщенных памятников русской эпистолярной культуры символистской эпохи, один из ключевых документов истории русского символизма.
История с Петровской смаковались всеми. Похоже, что у Нины особых талантов не было, зато тоже стала завсегдатаем спиритических сеансов, которыми забавлялась богема. К Валерию Яковлевичу Нина переметнулась от Андрея Белого, сохнувшего, в свою очередь, по жене Блока Любе Менделеевой.
Петровская стала прототипом героини поэмы Брюсова «Огненный ангел» Ренаты - истеричной, склонной к мистике, жаждущей гибели. (Может да, а может нет, может, прототипом была Евгения Павловская, а может быть, они обе были прототипом, очень похожие барышни с похожей судьбой).
Войдя в образ, Нина тронулась умом. Она допекала поэта сценами ревности, изменяла, увлеклась наркотиками и чуть не умерла. Поправившись, уехала в Европу, откуда писала Брюсову страстные письма. В отчаянии выбросилась из окна - сломала ногу и осталась хромой. Вернулась к морфию, много пила, страдала нервным расстройством. Последние годы Нина голодала, просила милостыню. После смерти Брюсова она открыла газ в общежитии Армии спасения в Париже…

6. Вера Комиссаржевская и Валерий Брюсов имели романтические отношения, которые были непродолжительными, но яркими. Поэт подарил актрисе первый том своих поэтических произведений «Пути и перепутья» с надписью: «Беатрисе робкая дань. Валерий Брюсов. 1907». (Беатриса — персонаж пьесы Метерлинка «Сестра Беатриса», роль которой позже исполнила Комиссаржевская). Для Комиссаржевской Брюсов перевёл пьесу «Пелеас и Мелизанда» Метерлинка. образы которой использованы в его стихотворении «Памяти В. Ф. Комиссаржевской». Несмотря на разницу в возрасте, Брюсов был на десять лет моложе Комиссаржевской, актриса не пыталась играть роль старшей наставницы. Наоборот, она обращалась к Брюсову за поддержкой и помощью в своей театральной работе.
Переписка Веры Комиссаржевской и Валерия Брюсова полна нежности и лиризма. Например, в одном из последних писем Комиссаржевская писала: «...Сейчас во всём мире один мне нужен ты. Не ты — твои глаза, которые выслушают меня, пусть молча. Ты придешь, услышишь слово и уйдешь... Я жду». Однако отношения Брюсова и Комиссаржевской охладели, так как оба были слишком заняты своими планами и творчеством, он поэзией, она театром. Кроме того, Брюсов всегда был холоден и рассудочен в любви, для него главное было излить свои чувства на бумаге.

Как Мелизанда, и ты уронила корону в глубокий родник,
Плакала долго, напрасно клонила над влагой прозрачной свой лик.
Встретил в лесу тебя рыцарь суровый, пути потерявший ловец.
Странницей грустной нежданно пленился, другой тебе подал венец.
В замок угрюмый, старинный, старинный он ввел, как царицу, тебя,
Чтил он твой взор и твой голос певучий, тебе поклонялся, любя.
Но ты бежала от всех поклонений, с тоской о чудесном, ином…
Кто же сразил тебя ночью, жестокий, тяжелым и острым мечом!
Рыцарь суровый, над телом погибшей и руки ломай, и рыдай!
Верим мы все, что открыт Мелизанде желанный и радостный рай.

7. Теперь о Людмиле Вилькиной. Людмила Вилькина (1873— 1920, до перехода в 1891 из иудейского в православное вероисповедание – Изабелла. Бэла, как ее называли близкие) - хозяйка литературного салона, жена поэта-символиста Николая Минского (Виленского) и «муза» Василия Розанова, Дмитрия Мережковского, Константина Сомова и Льва Бакста. Людмила Вилькина) родилась в Петербурге в семье коллежского асессора Николая Львовича Вилькина. Её мать, Елизавета Афанасьевна, урожденная Венгерова, была дочерью общественного деятеля и директора банка в Минске Афанасия Леонтьевича Венгерова; в числе ее семи братьев и сестер историк русской литературы и библиограф Семен Афанасьевич Венгеров,

8. Но трагичнее всего завершился роман Брюсова с молодой поэтессой Надеждой Львовой. Надежда (Надежда Григорьевна Львова, 8 (20 августа) августа 1891 - 24 ноября (7 декабря) 1913). Родилась в Подольске, училась в Елисаветинской гимназии в Москве, где участвовала в подпольной большевистской организации вместе с Эренбургом, Бухариным и Сокольниковым. Илья Эренбург в «Люди, годы, жизнь» вспоминает:
«Надя любила стихи, пробовала читать мне Блока, Бальмонта, Брюсова… Я издевался над увлечением Нади, говорил, что стихи — вздор, «нужно взять себя в руки». Несмотря на любовь к поэзии, она прекрасно выполняла все поручения подпольной организации. Это была милая девушка, скромная, с наивными глазами и с гладко зачесанными назад русыми волосами… Я часто думал: вот у кого сильный характер!..».
Окончила гимназию с золотой медалью в 1908 году, тогда же была арестована, но вскоре отпущена, так как на момент ареста ей не исполнилось семнадцати лет. Училась на высших женских курсах Полторацкой. Писать стихи начала в 1910 году, Сердцеед был всего лишь в очередной раз и ненадолго влюблен, а Надя не сразу поняла, что является лишь мимолетным, хоть и страстным, увлечением в его скучной семейной жизни.
Девушка не заметила, как отдалась любовнику без оговорок, а он же довел до ее сведения, что больше внебрачной связи дать не сможет. При этом он продолжал уделять пылкое внимание и даже увез Надю на месяц в Финляндию. Там ее чувства достигли пика, после чего рухнули. В ночь на 24 ноября 1913-го, пребывая в глубокой в депрессии, Львова застрелилась из пистолета, подаренного ей Брюсовым. Накануне вечером она звонила Брюсову и умоляла приехать. После его обещания явиться утром оставила записку с невнятными отрывистыми фразами в духе «приди, люблю, успей». Потрясенный самоубийством любовницы, Брюсов решил на похороны не ходить и оправиться от случившегося в рижском санатории.

9. Аделина Адалис была любовницей Брюсова в последние годы его жизни. Познакомились они в 1920 году. Она была его ученицей и была с ним близка. К ней обращён целый ряд брюсовских стихов 1920 года, в том числе последний сонет в стихотворном «дон-жуанском списке» «Роковой ряд». Кончину возлюбленного в 1924 году Адалис переживала очень тяжело, употребляла наркотики, в одном из писем к своей подруге Марии Шкапской признавалась: «Не пишу потому, что не о чем хорошем писать: очень скучно без Валерия Яковлевича».
     Описание внешности, характера и манеры поведения Адалис оставила Марина Цветаева, бывшая с ней в приятельских отношениях в начале 1920-х:
«А я Адалис. Вы обо мне не слыхали?» — «Нет». — «Вся Москва знает». — «Я всей Москвы не знаю». — «Адалис, с которой — которая… Мне посвящены все последние стихи Валерия Яковлевича. Вы ведь очень его не любите?» — «Как он меня». — «Он вас не выносит». — «Это мне нравится». — «И мне. Я вам бесконечно благодарна за то, что вы ему никогда не нравились». — «Никогда». <…> «Я пришла спросить вас, будете ли вы читать на вечере поэтесс». — «Нет». — «Я так и знала и сразу сказала В. Я. Ну, а со мной одной будете?» — «С вами одной, да». — «Почему? Вы ведь моих стихов не знаете». — «Вы умны и остры и не можете писать плохих стихов. Ещё меньше — читать».
Марина Цветаева, «Герой труда» (Записи о Валерии Брюсове), 1925

Итак, Валерий Яковлевич Брюсов (1 [13] декабря 1873, Москва, Российская империя — 9 октября 1924, Москва, СССР) — русский поэт и прозаик. Теоретик и один из основоположников русского символизма. Простое перечисление мнений о Брюсове не является возможным, Ходасевич, Мандельштам, А.Белый, Вс.Рождественский, Гиппиус, Н.Гумилёв, так что - это просто не реально, то, что возможно, я приведу. О жизни и творчестве подробно можно посмотреть в любом справочнике, я приведу только кратко.
Брюсов родился в доме Херодиновых, крещён 6 декабря в церкви Евпла Архидиакона на Мясницкой (Мясницкая улица, дом 9, середины XV века, уничтожен в 1926 году сами знаете кем). Брюсов был по материнской линии внуком купца и поэта-баснописца Александра Яковлевича Бакулина. Дед по отцовской линии, Кузьма Андреевич, родоначальник Брюсовых, был крепостным помещицы Федосьи Алалыкиной, владевшей землями в Карцевской волости Солигаличского уезда Костромской губернии. В 1850-х годах он выкупился на волю и переехал в Москву, где начал торговое дело и приобрёл дом на Цветном бульваре. В этом доме поэт жил в 1878—1910 годах. Отец Брюсова, Яков Кузьмич Брюсов, сочувствовал революционерам-народникам. Увлёкшись скачками, он просадил всё состояние на тотализаторе. Родители мало занимались воспитанием Валерия. Ему запрещалось читать религиозную литературу, зато представлял идеи Дарвина и принципы материализма, о чем он сам и вспоминает. При этом Брюсов учился в двух московских гимназиях: с 1885 по 1889 год — в частной классической гимназии Ф. И. Креймана и в 1890—1893 годах - в частной гимназии Л. И. Поливанова.
 К началу 1890-х наступила пора увлечённости Брюсова произведениями французских символистов — Бодлера, Верлена, Малларме. «Знакомство в начале 90-х годов с поэзией Верлена и Малларме, а вскоре и Бодлера, открыло мне новый мир. Под впечатлением их творчества созданы те мои стихи, которые впервые появились в печати», — вспоминает Брюсов. В 1893 году он написал письмо Верлену, в котором говорил о своём предназначении распространять символизм в России и представляет себя как основоположника этого нового для России литературного течения. В период с 1894 по 1895 год он издал (под псевдонимом Валерий Маслов) три сборника под названием «Русские символисты», куда вошли многие из его собственных стихов.
В 1893 году Брюсов поступил на отделение классической филологии историко-филологического факультета Московского университета, а в 1895 году перевёлся на историческое отделение, которое окончил в 1899 году.
В 1895 году появился на свет первый сборник исключительно брюсовских стихов — «Chefs d’oeuvre» («Шедевры»). Критика была безжалостна, нападки вызвали уже само название сборника, не соответствовавшее, по мнению критики, содержанию сборника. Похоже, что самовлюблённость была характерна для Брюсова 1890-х. Например, в 1898 году Брюсов записал в своём дневнике: «Юность моя — юность гения. Я жил и поступал так, что оправдать моё поведение могут только великие деяния». В этом сборнике Брюсов — «одинокий мечтатель», холодный и равнодушный к людям. Иногда его желание оторваться от мира доходит до тем самоубийства, «последних стихов.
Во второй половине 1890-х годов Брюсов сблизился с поэтами-символистами, в частности — с К. Д. Бальмонтом. В это время Брюсов готовит книгу переводов лирики Верхарна — «Стихи о современности».
     После выхода сборника «Urbi et Orbi» Брюсов становится признанным вождём русского символизма. Особенно большое влияние сборник оказал на младосимволистов — Александра Блока, Андрея Белого, Сергея Соловьёва.
     Брюсов пользовался большим авторитетом как среди сверстников-символистов, так и среди литературной молодёжи, имел репутацию строгого учителя среди акмеистов (Николай Гумилёв, Зенкевич, Мандельштам), и футуристов (Пастернак, Шершеневич).
     После Октябрьской революции 1917 года Брюсов активно участвовал в литературной и издательской жизни Москвы, работал в различных советских учреждениях. Как едко писал Иван Бунин в «Окаянных днях»: «о Брюсове: все левеет, «почти уже форменный большевик». Не удивительно. В 1904 году превозносил самодержавие, требовал (совсем Тютчев!) немедленного взятия Константинополя. В 1905 появился с «Кинжалом» в «Борьбе» Горького. С начала войны с немцами стал ура—патриотом. Теперь большевик».
С 1917 по 1919 год он возглавлял Комитет по регистрации печати (с января 1918 года — Московское отделение Российской книжной палаты), и дальше идут важные посты советской номенклатуры. В 1921 году организовал Высший литературно-художественный институт и до конца жизни оставался его ректором и профессором. Кроме того, Брюсов являлся и членом Моссовета.
9 октября 1924 года Брюсов скончался в своей московской квартире на Первой Мещанской, 32 от крупозного воспаления лёгких. Поэт был похоронен на столичном Новодевичьем кладбище среди могил своих предков.
В доме на проспекте Мира 30, где Брюсов проживал с 1910 по 1924 год, располагается Музей Серебряного века. Центром экспозиции является бывший кабинет писателя.

Стихи Брюсова

Мне грустно оттого, что мы с тобой не двое,
Что месяц, гость небес, заглянет к нам в окно,
Что грохот города нарушит всё ночное,
И будет счастье тьмы меж зорь схоронено.

Мне грустно оттого, что завтра ты с другими
Смешаешься в одной вскипающей волне,
И будешь между них, и будешь вместе с ними,
И хоть на краткий миг забудешь обо мне...

О, если б быть одним, в высокой, строгой башне,
Где ламп кровавый свет затеплен навсегда,
Где вечно только ночь, как завтра – день вчерашний,
И где-то без конца шумит, шумит вода!

Отторжены от всех, отъяты от вселенной,
Мы были б лишь вдвоём, я – твой, ты – для меня!
Мы были б, как цари над вечностью мгновенной,
И год сменял бы год, как продолженье дня.
1900

Мы встретились с нею случайно,
И робко мечтал я об ней,
Но долго заветная тайна
Таилась в печали моей.

Но раз в золотое мгновенье
Я высказал тайну свою;
Я видел румянец смущенья,
Услышал в ответ я "люблю".

И вспыхнули трепетно взоры,
И губы слилися в одно.
Вот старая сказка, которой
Быть юной всегда суждено.

Грядущие гунны

           Топчи их рай, Аттила.
           Вяч. Иванов

Где вы, грядущие гунны,
Что тучей нависли над миром!
Слышу ваш топот чугунный
По еще не открытым Памирам.

На нас ордой опьянелой
Рухните с темных становий –
Оживить одряхлевшее тело
Волной пылающей крови.

Поставьте, невольники воли,
Шалаши у дворцов, как бывало,
Всколосите веселое поле
На месте тронного зала.

Сложите книги кострами,
Пляшите в их радостном свете,
Творите мерзость во храме,–
Вы во всем неповинны, как дети!

А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы
В катакомбы, в пустыни, в пещеры.

И что, под бурей летучей,
Под этой грозой разрушений,
Сохранит играющий Случай
Из наших заветных творений?

Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
Осень 1904

Я люблю другого
Летний вечер пышен,
Летний вечер снова...
Мне твой голос слышен:
«Я люблю другого».

Сердца горький лепет
Полон чар былого...
Слышен тихий лепет:
«Я люблю другого».

Смолкни, праздный ропот!
Прочь, упрек! Ни слова!..
Слышен, слышен шепот:
«Я люблю другого».

«Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной...»

Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной,
Когда кругом пруда реки Неглинной, где
Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный,
И утки вольные жизнь тешили в воде;

Когда поблизости гремели балаганы
Бессвязной музыкой, и ряд больших картин
Пред ними – рисовал таинственные страны,
Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

Когда на улице звон двухэтажных конок
Был мелодичней, чем колес жестокий треск,
И лампы в фонарях дивились, как спросонок,
На газовый рожок, как на небесный блеск;

Когда еще был жив тот «город», где героев
Островский выбирал: мир скученных домов,
Промозглых, сумрачных, сырых, – какой-то Ноев
Ковчег, вмещающий все образы скотов.

Но изменилось всё! Ты стала, в буйстве злобы,
Всё сокрушать, спеша очиститься от скверн,
На месте флигельков восстали небоскребы,
И всюду запестрел бесстыдный стиль – модерн...
1909

Конь блед
И се конь блед и сидящий
на нем, имя ему Смерть.
Откровение, Vl, 8
I
Улица была – как буря. Толпы проходили,
Словно их преследовал неотвратимый Рок.
Мчались омнибусы, кебы и автомобили,
Был неисчерпаем яростный людской поток.
Вывески, вертясь, сверкали переменным оком,
С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;
В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком
Выкрики газетчиков и щелканье бичей.
Лили свет безжалостный прикованные луны,
Луны, сотворенные владыками естеств.
В этом свете, в этом гуле – души были юны,
Души опьяневших, пьяных городом существ.

II
И внезапно – в эту бурю, в этот адский шепот,
В этот воплотившийся в земные формы бред,
Ворвался, вонзился чуждый, несозвучный топот,
Заглушая гулы, говор, грохоты карет.
Показался с поворота всадник огнеликий,
Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.
В воздухе еще дрожали – отголоски, крики,
Но мгновенье было – трепет, взоры были -страх!
Был у всадника в руках развитый длинный свиток,
Огненные буквы возвещали имя: Смерть...
Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,
В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.

III
И в великом ужасе, скрывая лица,– люди
То бессмысленно взывали: «Горе! с нами бог!»,
То, упав на мостовую, бились в общей груде...
Звери морды прятали, в смятенья, между ног.
Только женщина, пришедшая сюда для сбыта
Красоты своей,– в восторге бросилась к коню,
Плача целовала – лошадиные копыта,
Руки простирала к огневеющему дню.
Да еще безумный, убежавший из больницы,
Выскочил, растерзанный, пронзительно крича:
«Люди! Вы ль не узнаете божией десницы!
Сгибнет четверть вас – от мора, глада и меча!»

IV
Но восторг и ужас длились – краткое мгновенье.
Через миг в толпе смятенной не стоял никто:
Набежало с улиц смежных новое движенье,
Было все обычным светом ярко залито.
И никто не мог ответить, в буре многошумной,
Было ль то виденье свыше или сон пустой.
Только женщина из зал веселья да безумный
Все стремили руки за исчезнувшей мечтой.
Но и их решительно людские волны смыли,
Как слова ненужные из позабытых строк.
Мчались омнибусы, кебы и автомобили,
Был неисчерпаем яростный людской поток.

Май, июль и декабрь. 1903

Приложения
1. Тэффи
https://www.youtube.com/watch?v=uQWM9BOAKJs
2. Петровская
https://dzen.ru/a/YcnyH_erhxpMIBAd
3. Неопределённая бездарность
https://tanja-tank.livejournal.com/43707.html
4.        Дневник Брюсова.

Фото: Михаил Александрович Врубель 1856–1910 Портрет Брюсова

27.01.2026