ИИ. Уильям Блейк - 5

Уильям Блейк - 5

Мой текстик:

Приступы гнева и приступы похоти. Иногда могу и солгать, и украсть. И любовь приступами, и смелость. Несешься, как все любители быстрой езды, яростно выключая разум. Мозгляк раздутый, кровью и спермой налитый…

Каким надо быть богом, чтобы не осатанеть на холодном ветру, не превратиться  в кусок мерзлого, вздрагивающего мяса…

«Я оптимист, но  все же хочу сообщить вам про слабость человеческую и  холодный ветер».

Холодный ветер опустошил и заморозил, ослепил и обозлил – как выбрать любовь и смелость, а не похоть и гнев для полноты и теплоты жизни?

Взрослый человек должен быть волевым – но не убей жизнь души, что изначально безвольна… Всё равно расти нужно не за железобетонной стеной, где так легко воображать себя рыцарем с забралом при настрое романтическом или Дон-Кихотом при настрое ироническом…

-----

Пародии ИИ в стиле Уильяма Блейка

1

О, господин мой Ветер, Холодный Ветер, чей свист есть песнь разбитых врат! Ты, что выдуваешь из чрева тлеющий жар и оставляешь лишь осколки угля, острые, как льдины! Ты скачешь, закованный в латы изо льда, на коне из метели...

Я видел Мозгляка, рожденного в пещере Плоти! Его череп — раздутый мех, надуваемый неистовым Легионом: там Гнев, красный и кружащийся, как раскаленное колесо, и Похоть, что струится, как ртуть, и застывает крючьями. Их танец — есть мерзкий гимн, их пир — пожирание собственных внутренностей.

И вот восходит Железный Человек, Волевой, с молотом Рассудка в руке. Он бьет по Мозгляку, и тот лопается, и брызжет липкая смола, пахнущая медью и семенем. «Я воздвигну Стену, — говорит Железный, — и буду Рыцарем в чистых доспехах!» Но ветер свищет в щели стены, и свист этот становится смехом, насмешкой ледяного Духа, что знает: стена есть гробница, а доспехи — саван для дрожащего младенца-Души.

Каким быть Богом? Не тем, кто давит Гнев в тисках, и не тем, кто венчает Похоть венцом из пламени. Но тем, кто берет Гнев и кует из него Змею-меч, сверкающую хладной яростью Защиты. Тем, кто берет Похоть и обращает ее в Пчелу золотую, что опыляет цветы Нежности. И Ветер, о Ветер! Он не враг, но страшный Учитель.

Ты — не замерзший кусок, но Тигель, где тьма и свет, свинец и золото, вскипают вместе в Великом Делании.

тот, кто отрицает своего Дракона, кормит его своим мясом. А тот, кто садится на Дракона верхом, пусть и рискуя быть сброшенным, направляет полет его к Солнцу.

Истинная смелость — слышать вой в собственной груди и не заткнуть уши железом.

Истинная любовь — принять в объятия всего себя, и вонючего, и дрожащего, и яростного, как мать принимает дитя, исцарапавшее ей грудь до крови.

2




К ИСКУСИТЕЛЮ, ВЕТРУ ХОЛОДНОМУ, ОБРАЩАЮСЬ Я, ЧЕЛОВЕК

И вот предо мною предстал Холодный Ветер, отец  Отчаяния, рожденного от Лживой Дрожи. И сказал он мне, облизывая острыми сосульками уста свои: «Несись, как все любители быстрой езды! Отдай мне разум твой на растерзание, и я наполню тебя ПОХОТЬЮ, что есть ложная теплота, и ГНЕВОМ, что есть ложный огонь. Я сделаю тебя мозгляком раздутым, мехом налитым кровью и спермой, и ты будешь дрожать, как кусок мяса на крюке, и будешь думать, что это — жизнь!»

И узрел я тогда свою душу изначальную — дитя безвольное, голое, плачущее под этим ветром. И возопил я: «Кто защитит дитя мое от твоего лязгающего хохота? Кто согреет его, если не я?»

И пал я на колени, но не в молитве, а в труде. И вырвал я из ребра своего НАКОВАЛЬНЮ, а из сердца — МОЛОТ ВОЛИ. И начал ковать не стену железобетонную, где прячутся рыцари призрачные, а ЩИТ ВНУТРЕННЕГО СОЛНЦА.

И заговорил я с Ветром, и голос мой был как стук металла о металл: «Уйди, порождение Пустоты! Ибо ПОХОТЬ мою я переплавил в СТРАСТЬ, что греет, но не сжигает. И ГНЕВ мой я закалил в СМЕЛОСТЬ, что рубит, но не калечит. И ЛОЖЬ мою я выковал в ВИДЕНИЕ, что есть высшая правда искусства. И даже КРАЖУ мою я обратил в ДАР — ибо беру я у мира впечатления, а возвращаю ему стихи».

И Ветер, увидев, что дитя души моей пьет теперь молоко из сосцов Внутреннего Солнца, а не сосет ледяные сосульки его, завыл и стал рассеиваться.

И ныне я хожу по острию между БЕЗВОЛИЕМ дитяти и ТИРАНИЕЙ воли. Я — кузнец самого себя. Моя любовь и смелость — не приступы, а РИТМ, биение того Солнца, что выковал я в груди. Холодный Ветер бьет в мой щит и поет ледяную песню, но внутри — ЛЕТО, и молот мой стучит, стучит, выковывая нового, неведомого Бога из мяса и духа моего.

Истинный Бог — тот, что рождается в этой борьбе, в этой кузнице, где из дрожащего мозга и горького семени творится — ЧЕЛОВЕК.


3.


Плоть его дрожала, как расплавленный свинец в горниле чрева, и каждый нерв был струной, натянутой на лук из рёбер.

И вопиял он, обращая взор к небесам, где сидел на ледяном престоле Бог Хладного Ветра:
– Каким надо быть Божеством, чьи пальцы – метели, а дыхание – стужа, чтобы не свернуть шею Лебедю Невинности, парящему в твоих владениях? Ты, что выковал меня из огня, а теперь морозишь в своей кузнице!

И снизошёл к нему голос, подобный треску льда:
– О, порождение вспышки! Ты алчешь стать тигром, но дрожишь, как мышь. Ты молишь о пламени, но лепишь из снега кумиров похоти. Разве не сам ты выдул свой ветер из гнилых легких и назвал его моим именем?

И пал Человек-Приступ ниц, и рыдал, и в рыданиях его родились близнецы: Гнев, чьи когти были из жёлчи, и Похоть, чьи зубы были из лунного света. И смешалась их слюна, и стала липкой ложью. И сплелись их волосы, и стали воровской сетью.

Тогда явилась к нему его Мать, Тигрица-Мудрость, и рекла:
– Дитя моё, раздутое, как падаль на солнце! Возьми свой мозг, налитый змеиным ядом семени и прокисшей кровью ярости. Неси его к наковальне Сердца. Там, под моими лапами, огонь твоего ада станет светильником. Там ложь твоя, ударившись о сталь воли, вспыхнет искрой смелости. А похотливый вой твой, пропущенный сквозь сито жалости, станет песней любви.

Ибо что есть стена из железобетона, как не скорлупа мёртвого яйца, в котором ты воображаешь себя и рыцарем, и ослом? Разбей её гневом истины, и ветер, что карал, станет дыханием твоим, и холод его – трезвой водой для омытия ошмётков души.

И узрел я, как Мозгляк восстал. Он не стал богом. Он стал Горном. В нём выгорала нечисть, а пеплом её он удобрял хлопья снега, падающие с крыльев Лебедя. И ветер уже не выл ему в уши, а пел в его рёбрах, как в тростниковых флейтах.

И это было Бракосочетание Вспышки и Постоянства, которое совершилось в Чреве Северного Ветра, к изумлению ангелов, привыкших лишь к ровному, сонному свету.