Последний бастион

 В Центральном доме актёра на Арбате в девяностые держался свой,особенный воздух – густая смесь табачного дыма «Беломора», запаха старого паркета, полированного спиртом, и несокрушимой уверенности в своей исторической значимости.  
 
Буфетную историю там вершила Агафья Мироновна, негласный хранитель ключей от всех подсобок. Её стойка была алтарём, а половник — скипетром. Она любила   напутствовать только освободившегося из заключения за мелкую кражу официанта Колю: «Кларочке Зуй не вздумай салфетки бумажные дать – только льняные, иначе трагедия».

Агафья Мироновна уважала лишь одного человека – Галину Петровну Сыромясову, завотделом критики в «Литературной газете». Та, подходя к буфету, привычно просила водки. Агафья всегда наливала ей полный стакан. Галина Петровна выпивала одним движением, никогда не закусывая, не морщась, и только потом, с тихим звоном возвращая посуду, изрекала: «Агафья, голубушка, вы – последний бастион здравого смысла в этом вертепе». И клала на стойку нечитанный номер «Огонька».  

 Анатолий Феофанович Златопопский,главный мыслитель этого уютного клуба,сидел всегда в углу у окна, под портретом Хмелёвой. Он не говорил, а изрекал, поправляя пышный красный бант у себя на шее. Спор о Бахтине он мог начать фразой: «Когда мы с Юрой Лотманом в Тарту…», а закончить: «…что я и доказал Мише Эпштейну в Чикаго». Все кивали. Его боялись перебивать.  Однажды он три часа говорил о деконструкции советского мифа в контексте творчества группы «Кар-Мэн», и все слушали, боясь признаться, что не поняли ни звука.

 Его постоянным оппонентом был Марк Штуков,кинодраматург с вечным «проектом на студии». Штуков был мастером туманных аллюзий. «Мой сценарий – это, конечно, homage немому кино, но с психоделическим оттенком, как у Йоко Оно, которую я, кстати, видел в семьдесят восьмом… Вы же понимаете о чём я?» – и затягивался «Космосом». Никто не понимал. Но все делали вид, что понимают. 

Его сестра,Кларочка Зуй, художница по тканям, носила платья собственного изготовления, напоминающие то ли театральный занавес, то ли чехол для рояля. Она говорила исключительно шёпотом и бросала фразы вроде: «Эта фактура – прямая отсылка к позднему Бойсу, через призму… ну, вы знаете». Все горячо одобряли, хотя видели в фактуре лишь старую штору из общежития ВГИКа.

Царила же над этим салоном Галина Петровна Сыромясова.Она могла одним взглядом отправить статью в корзину и одним кивком – в печать. Её слово было законом. «Ваш этюд о постмодернизме, дорогой, очень мил, – говорила она, поправляя массивную брошь. – Но напоминает мне спор Виктора Ерофеева и Анатолия Наймана на даче у Риммы Казаковой в семьдесят третьем. Вы тогда, конечно, не присутствовали». Незадачливый автор обречённо опускал голову.

Все знали, что она дружила с Абабьевым, тем самым диссидентом, который уехал в 1980-м в Иллинойс и присылал ей со знакомыми контрабандные кассеты с лекциями Фуко. Эти кассеты были священными реликвиями. Их переписывали на кухнях, а оригиналы хранились у Сыромясовой в сейфе, рядом с рецептом фирменного салата «Мимоза» от Фаины Раневской, якобы переданным лично.  

Буфет работал по особым законам.Портвейн«Агдам» наливали только в гранёные стаканы из основного зала. Сардельку называли «сосиской в тесте», но все знали, что тесто – это лаваш с прошлого банкета. Агафья Мироновна следила за чистотой и за тем, чтобы Златопопскому без очереди наливали «три звезды», а не «Агдам». «Он у нас умственную мышцу напрягает, – говорила она. – Ему положено».   

Атмосфера менялась к ночи.Когда кончался«Агдам», доставали «Столичную» из-под прилавка. Штуков начинал говорить про свой неснятый шедевр, Кларочка Зуй заводила шёпотом разговор о «телесности в искусстве», а Златопопский, обращаясь к портрету Хмелёвой, вещал о конце истории.

Галина Петровна в этот момент обычно ставила на стойку третий, прощальный стакан. Выпив его с той же бесстрастной точностью, она собиралась домой, бросая на прощание: «Агафья, милая, побегу к своему Сыромясову. Завтра ехать на совещание в Минкульт».  

И вот однажды всё закончилось.Не скандалом, а тихо. Пришёл новый директор, молодой, в дорогом пиджаке. Он велел убрать портрет Хмелёвой, завез кофемашину и запретил продавать «Агдам». Златопопский попытался прочесть ему лекцию о семиосфере, но директор посмотрел на него стеклянными глазами менеджера и сказал: «Мы здесь теперь фуршеты для корпоративов проводить будем».   

Агафья Мироновна ушла одной из последних.Говорят,Галина Петровна помогла ей устроиться билетёршей в Художественный театр. Перед уходом Агафья Мироновна нашла в подсобке ту самую кассету с Фуко, забытую в старом магнитофоне «Весна». Она посмотрела на неё, вздохнула и положила в карман своего выцветшего от времени халата. Не как реликвию. А как вещественное доказательство ушедшей эпохи. 

Шумные дискуссии в ЦДА всё больше сменялись заупокойными речами на поминальных обедах.Последний раз хоронили Штукова.Селиванов, легендарный второй ассистент Пырьева, хотел прочесть вслух так и неснятый сценарий покойного, но в квартире Штукова после смерти обнаружили только недопитую бутылку портвейна и подшивку газеты «Жизнь» за 2003 год. Поэтому вместо Селиванова выступил Златопопский, рассказавший старый анекдот про поручика Ржевского, который Штуков любил вставлять к месту и не к месту.  

С тех пор легендарный буфет,чьи стены помнили пьяную брань композитора Рукосуева, окончательно опустел. Говорят, иногда по ночам там пахнет «Беломором», коньяком и тщетой. И будто бы слышится нервный шёпот: «…прямая отсылка к позднему Бойсу, ну, вы понимаете…». Но это, наверное, просто скрипят старые половицы. Или всё тот же ветер с Арбата, навсегда застрявший меж страниц ненаписанных книг.