Радость

После театра
 
Зимой 1892 г во время пребывания Чехова в Санкт-Петербурге, издатель «Петербургской газеты» предложил ему возобновить прервавшееся сотрудничество, пообещал 40 копеек за строчку и дал авансом 200 рублей.

В апреле, в счёт этого аванса, Антон Павлович прислал в газету рассказ «Радость».
В собрание сочинений 1899;1901 гг. под издательством А. Ф. Маркса этот коротенький рассказ вошёл под заглавием «После театра». Антон Павлович для этого издания сократил его ещё более, превзойдя, в краткости самого себя.
 
В нём почти уже не осталось никакого содержания. Как при вспышке молнии всё вокруг становится до неразличимости тёмным, так и содержание этого рассказика почти неразличимо в слепящем свете события.

Улыбка может существовать без своего носителя лишь при её бесконечной яркости. Писателю здесь удалось невозможное – почти упразднив содержание он, как алхимик выделяет из ртути золото, выделил чистую радость.

На первый взгляд это просто милый рассказик вовсе не претендующий на глубокий смысл, а потребный лишь для улучшения настроения в режиме лёгкого чтения.

Однако, прочтём его начало:
«Надя Зеленина, вернувшись с мамой из театра, где давали «Евгения Онегина», и придя к себе в комнату, быстро сбросила платье, распустила косу и в одной юбке и в белой кофточке поскорее села за стол, чтобы написать такое письмо, как Татьяна.
«Я люблю вас, — написала она, — но вы меня не любите, не любите!»
Написала и засмеялась.

Ей было только шестнадцать лет, и она еще никого не любила».

Слова «она ещё никого не любила» вовсе не говорят о том, что она не любила, просто её любовь ещё не оформилась, не сконцентрировалась и была разлита вокруг. Окружающий её мир отвечал полной взаимностью, а будущее - обещанием.

Поначалу её письмо было просто письмо Татьяны без адресата – это было признание в любви к миру, к жизни, затем Наденька стала думать об офицере Горном, влюблённым в неё и её послание обрело направление. Немного погодя, «Надя положила на стол руки и склонила на них голову, и ее волосы закрыли письмо. Она вспомнила, что студент Груздев тоже любит ее и что он имеет такое же право на ее письмо, как и Горный. В самом деле, не написать ли лучше Груздеву? Без всякой причины в груди ее шевельнулась радость: сначала радость была маленькая и каталась в груди, как резиновый мячик, потом она стала шире, больше и хлынула как волна. Надя уже забыла про Горного и Груздева, мысли ее путались, а радость всё росла и росла, из груди она пошла в руки и в ноги, и казалось, будто легкий прохладный ветерок подул на голову и зашевелил волосами. Плечи ее задрожали от тихого смеха, задрожал и стол, и стекло на лампе, и на письмо брызнули из глаз слезы».

Девушка просто захлёбывалась от радости, не понимая её причины. Рассудок пытался связать радость, то с офицером, то со студентом, однако все усилия были тщетны - образы растворялись в этом слепящем свете.

Наверняка этот опыт известен каждому читающему эти строки. Не будила ли вас порой, в детстве, радость по утрам, когда не знаешь куда деться от переполнявшего душу и играющего в твоём сердце света?

Становящаяся рациональность ребёнка пытается справится с Тайной помещая источник радости в будущее, которое простирается впереди в доверчивом ожидании нашего прихода.

Когда человек немного взрослеет сердечная интуиция даже, почти, безошибочно узнаёт источник этой радости – она истекает от будущей ожидающей нас большой любви. Это ожидание может локализоваться на определённом мальчике или девочке (юноше или девушке) – тогда сердце попадает в объятия мечтаний питающимися от энергий скрытых от любого мысленного взгляда.

Мечты – это защитный механизм рассудка в его попытке справится с Неизвестным, направить бьющую через край энергию в определённое русло. Но не только это!
В мечтах радость обретая форму и теряя свою силу постепенно сходит на нет. Но это «нет» и есть жизнь! Мечты – это ступенька, через которую более высокая духовная энергия делает шаг вниз, в область души. Но без этого нельзя сделать ещё шаг «вниз», то есть к делу (а любое настоящее дело есть дело любви) и вы теперь понимаете почему я взял слово «вниз» в кавычки.

Невоплощённую радость трудно перенести.

Если Радость слишком большая (думаю что, наконец, мы можем написать это слово с большой буквы), то мечты, как утренний туман рассеиваются, от взошедшего светила и у ней нет пути вниз к делу.

Безобъектная чистая Радость – есть поистине мистическое переживание: «Она пошла к себе на постель, села и, не зная, что делать со своею большою радостью, которая томила ее, смотрела на образ, висевший на спинке ее кровати, и говорила: — Господи! Господи! Господи!»


После бала
 
«Я всю жизнь ждал чего-нибудь. Всю жизнь мне казалось, будто я сижу на железнодорожной станции. И в тоже время... я чувствовал, что всё, что было — это ненастоящая жизнь, а лишь ожидание жизни. Ожидание чего-то настоящего, чего-то важного» - так говорил почтальон Отто почти в самом начале последнего фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение». Рассуждение, надо сказать, банальное – оно описывает мироощущение знакомое каждому. Однако банальности — это то, чем наполнена наша жизнь и именно за их мнимой пошлостью кроется её невысказанная тайна.

В детстве и юности – прошлого почти нет, и время течёт из будущего окрашенное ожиданием. Постепенно прошлое копится за спиной и начинает довлеть – взрослый, изнемогая пытается тащить этот груз в будущее в котором он уже мало чего ожидает встретить для себя хорошего. Наконец, у старика остаётся лишь неимоверный груз прошедшего, а в будущем его ожидает лишь мучительный и постыдный процесс умирания. Таким образом великое ожидание постепенно сменяется великим Ничто.

Ну как тут не вспомнить стихи Дмитрия Кедрина «Соловей». «Несчастный, порочный и пьяный», идёт автор по весеннему саду и вспоминает:

«…как в детстве веселом
Звезда протирала глаза
И ветер над садом был солон,
Как детские губы в слезах?»

В то время соловей «щёлкал» и «пророчил… удачу и любовь» и вот поэт в отчаянии бросает горький упрёк ночному певцу:

«Молчи, одичалая птица!
Мрачна твоя горькая власть:
Сильнее нельзя опуститься,
Страшней невозможно упасть».

Поэту только двадцать девять, но ему достало времени чтобы убедился, что все обещания соловья любви и счастья лишь постыдный обман! Его кроме горькой смерти (он трагически погиб при невыясненных обстоятельствах через девять лет) ничего не ждёт. И вот он шлёт пернатому соблазнителю своё проклятие:

«Но в час, когда комья с лопаты
Повалятся в яму, звеня,
Ты вороном станешь, проклятый,
За то, что морочил меня». 
               
Неужели это разочарование, которое наступает после бала на которым человек танцует со своей Радостью, неизбежный итог? Неужели радость только иллюзия? Неужели утренние шпицрутены — это единственная и окончательная реальность, которая приходит на смену вечернего очарования? К сожалению, большинство прогнанных сквозь строй жизни приходят к такому неутешительному выводу.

Среди них есть и великие имена – вспомним последние строки Астафьева, оставленные им перед смертью на письменном столе: «Я пришёл в мир добрый, родной и любил его бесконечно. Я ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне нечего сказать вам на прощание».

Мне представляется как измождённый человек в постинсультном состоянии шатаясь подходит к письменному столу и, с трудом, путаясь в мыслях, пишет эти последние в своей жизни слова.

Однако нам не следует забывать какую боль пропустил через свои произведения, а значит и через себя великий писатель. Это боль войны, но не той, которую принято называть Великой Отечественной – последняя была лишь страшным фоном, на котором разыгрывалась по-настоящему страшная Война – чтущий да разумеет.


После жизни
 
Для младенца нет времени и ему некуда помещать свою радость, кроме как в её переживание. Но постепенно человек временеет всё больше и больше, пока, наконец, он не становится окончательно временным существом, у которого радость превращается в ностальгию или надежду.

Чем больше человеку лет – тем всё больше радости у него в ностальгии и всё меньше в надежде.

В безуспешной попытке спасти надежду, Радость поместили за пределы жизни. В таком законсервированном виде надежду можно сохранить вплоть до самого смертного одра; и в таком сублимированном, недоступном для использования виде, она не портится, и, в виде анестезии, вполне потребна для любого возраста. Такого рода надежду, обычно, перечисляют через запятую со словами вера и любовь.

Как только мы запишем слово Надежда с большой буквы, то сразу становится понятно, что категории времени к ней не применимы.

«Надежда вовсе не исчезает последней» как гласит известный фразеологизм, она вообще не исчезает, так как тождественна жизни и составляет её единственную духовную характеристику. Если вы спросите «а как же быть с Верой и Любовью?» – но неужели вы не видите, что, как и Надежда — это имена одного и того же – Радости!
Так почему же люди взрослея теряют способность быть к ней причастными? Может быть потому, что, приобретая мир, размазывают себя во времени теряя свою субъектность? Может быть следует различать взрослость от преждевременной старости как неспособности войти в Царствие Небесное? (Матф. 18; 3).

У Радости помимо Веры, Надежды и Любви бесконечное количество имён – в том числе, это имена всех любимых, которые живут и когда-то жили на Земле.

Но Радость, бесконечно именуемая всегда за пределами всех имён доступна всему живому: растениям, птицам, животным. Почему нам радостно смотреть на цветок подсолнуха? – потому что он есть воплощённая радость.

Не все могут молиться – так как называть имена умеют только люди, выпавшие из мира – но все могут радоваться. Таким образом Радость – это даже не имя Бога – это Сам Бог, его ощутимое присутствие. И дело поэтов нам это напоминать.

Обратимся под конец нашего размышления к стихотворению Ольги Седаковой «Ангел Реймса». Одна из многочисленных скульптур, украшающих фасад собора, в котором венчались на царство французские короли, поднимает руку и улыбается – это ангел, которому в Первой мировой войне отбили руку. Так вот он поднимает то, что у него осталось от руки, искрошенной снарядом и устами поэта обращается к нам:

«… все-таки,
в этом розовом искрошенном камне,
поднимая руку,
отбитую на мировой войне,
все-таки позволь мне напомнить:
ты готов?
к мору, гладу, трусу, пожару,
нашествию иноплеменных, движимому на ны гневу?
Все это, несомненно, важно, но я не об этом.
Нет, я не об этом обязан напомнить.
Не за этим меня посылали.
Я говорю:
ты
готов
к невероятному счастью?

10 марта 2025