В конце девяностых. Россия. Зима

В конце девяностых. Россия. Зима.
Чемпионат мира по боксу — беда:
Выставить некого. Пусто в весах.
Спорткомитет — в холодном поту и слезах.

И Воланд, вздохнув, отложил сигаретку:
Сказал, как о чем-то давно решённом:
— Позовите Коровина.
Он держится, правда, не в теле бойца,
Но дух — интересный. Пойдет до конца.

Коровин явился — пальто, портсигар,
Очки, удивлённый, тренирует с левой удар.
— Мессир, я ж не бокс, я — по части бесед,
Сарказма, буффонады и мелких побед…

— Отстой один раунд, — сказал ему Миссир, —
Дам виллу, валюту, бессмертный эфир.
Хоть просто постой. Хоть дыши и смотри.
Коровин кивнул: — Ну… раунд? Смотри.

Гонг. Первый раунд. Удары — как гром.
Коровин скользит, прикрывая лицо.
Падает, встанет, улыбается криво —
И чудом дожил. Зал орёт. Это диво.

— Всё! — говорит он. — Простите, я пас.
— Погоди, — через Бегемота приказ:
— Два раунда — будет тебе и счёт,
И дача, и вечный загранперелёт.

Коровин вздыхает, выходит опять.
Второй раунд — ад, сквозь удар и канат.
Устал, поседел, но стоит — живой.
Гонг. Он машет рукой: — Всё. Я — домой.

Бегемот полотенцем его обмахнул,
Подмигнул мурлыкнул, хвостом шевельнул:
— Третий, дружище. За третий — вообще
Такое дадут… не расскажешь в кафе.

— Простите… я, право, не боксер и не зверь,
Но если уж вышел — открою я дверь.
Я, может, паду. Может, сразу — в ноль.
Но, чёрт побери… я ему всё-таки вмажу.

Гонг.

И в этот момент, как бывает во сне,
Он вмазал — неловко, но точно — по мне
И по миру, где верят лишь силе и злу.
И зал замолчал. И упал тот, в углу.

А Воланд смеялся. Спокойно. Без зла.
— Вот видишь, — сказал он, — душа довела.
Не в раундах дело. Не в благе, не в счёте.
А в том, что ты вышел… и  врезал по плоти.