Чайка. Первая постановка и полный провал. I

Это не чайка, просто дичь...
«Биржевые ведомости»

17-го октября 1896 года в Александринском театре Петербурга состоялась премьера «Чайки» и кто бы мог подумать, что одна из самых известных на данный момент драматических пьес мира, завершится полным провалом.


                Часть первая
               
             «Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта...»

В октябре — ноябре 1895 года в усадьбе Мелихово в знаменитом флигеле Чеховым была написана пьеса «Чайка» в первоначальной редакции. В январе — марте 1896 года в Москве Чехов вернулся к работе над пьесой и по-видимому, существенно переделал её.

В письмах к издателю и другу А. С. Суворину прослеживается долгий путь написания этой пьесы. По письмам отчётливо видно, как долго его намерение писать новую пьесу не переходило в само писание.

Первые упоминания о намерении написать новую пьесу относятся к 1892 году. 31 -го марта  Чехов из Мелихово обращается к Суворину: «Когда буду писать пьесу, мне понадобится Берне. Где его можно достать?»

Через два года,16 г-го февраля 1894 года, Чехов снова упоминает о пьесе: «И вот что мне нужно для пьесы, если я буду писать её в Крыму: пришлите мне через москов<ский> магазин книжку Людвига Берне <...>. Я хочу вывести в пьесе господина, который постоянно ссылается на Гейне и Людвига Берне».

18-го апреля 1895 года: «Пьесы писать буду, но не скоро. Драмы писать не хочется, а комедии ещё не придумал. Пожалуй, засяду осенью за пьесу, если не уеду за границу».

5-го мая 1895 года: «Если то, что Вы пишете насчет пьесы, серьезно, то я рад и приеду непременно, чтобы вместе с Вами ходить на репетиции. Тогда и я напишу пьесу, напишу для Вашего кружка, где Вы ставили "Ганнеле" и где, быть может, поставите и меня, буде моя пьеса не будет очень плоха. Я напишу что-нибудь странное. Для казны же и для денег у меня нет охоты писать. Я пока сыт и могу написать пьесу, за которую ничего не получу; если обстоятельства изменятся, тогда, конечно, музыка будет другая».

И, наконец, 21 -го октября 1895 года: «...Можете себе представить, пишу пьесу, которую кончу тоже, вероятно, не раньше как в конце ноября. Пишу её не без удовольствия, хотя страшно вру против условий сцены. Комедия, три женских роли, шесть мужских, четыре акта, пейзаж (вид на озеро); много разговоров о литературе, мало действия, пять пудов любви».

                «Называется она так: "Чайка"».

14-го ноября 1895 года Чехов извещает драматурга и актёра Малого театра Д. В. Гарина-Виндинга: «Я уже почти кончил пьесу. Осталось работы ещё дня на два. Комедия в 4 действиях. Называется она так: "Чайка"».

Почему пьеса носит название «Чайка» Чехов объясняет словами, одного из центральных персонажей, писателя Тригорина, который записывает сюжет для небольшого рассказа «... на берегу озера с детства живёт молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил её, как вот эту чайку».

Михаил Павлович, брат Чехова, писал в своих воспоминаниях, что в «Чайке» в судьбе Треплева отразилась история неудачного покушения на самоубийство пейзажиста Левитана, жившего в имении А. Н. Турчаниновой.

21-го июня 1895 года, запутавшись в отношениях с А. И. Турчаниновой и её дочерью, влюбившейся в художника, Левитан совершил очередную попытку самоубийства. Слегка раненный, он послал Чехову письмо, просил приехать. Чехов, уже приступивший к  наброскам пьесы в записной книжке, прервал работу и 5 -го июля приехал к Левитану, проведя в имении Турчаниновой несколько дней.

Михаил Павлович, так описывает, со слов самого Антона Павловича, тот случай: «Я не знаю в точности, откуда у брата Антона появился сюжет "Чайки", но вот известные мне детали. Где-то на одной из северных железных дорог, в чьей-то богатой усадьбе жил на даче Левитан. Он завёл там очень сложный роман, в результате которого ему нужно было застрелиться или инсценировать самоубийство. Он стрелял себе в голову, но неудачно: пуля прошла через кожные покровы головы, не задев черепа. Встревоженные героини романа, зная, что Антон Чехов был врачом и другом Левитана, срочно телеграфировали писателю, чтобы он немедленно же ехал лечить Левитана. Брат Антон нехотя собрался и поехал. Что было там, я не знаю, но по возвращении оттуда он сообщил мне, что его встретил Левитан с черной повязкой на голове, которую тут же при объяснении с дамами сорвал с себя и бросил на пол. Затем Левитан взял ружьё и вышел к озеру. Возвратился он к своей даме с бедной, ни к чему убитой им чайкой, которую и бросил к её ногам. Эти два мотива выведены Чеховым в "Чайке"».

В первой половине декабря Чехов читал пьесу в Москве у Л. Б. Яворской. Об этом чтении вспоминала Т. Л. Щепкина-Куперник:
«На чтение собралось много народу, обычная наша профессорско-литературная компания. Был и Корш, считавший Чехова "своим автором" <...> И он, и Яворская очень ждали новой пьесы Чехова и рассчитывали на "лакомый кусок" Я помню то впечатление, которое пьеса произвела. Его можно сравнить с реакцией Аркадиной на пьесу Треплева: "Декадентство"... "Новые формы"? Пьеса удивила своей новизной, и тем, кто, как Корш и Яворская, признавали только эффектные драмы Сарду и Дюма и пр., понравиться, конечно, не могла <...> Помню спор, шум, неискреннее восхищение Лидии, удивление Корша: "Голуба, это же не сценично: вы заставляете человека застрелиться за сценой и даже не даёте ему поговорить перед смертью!" и т. п. Помню я и какое-то не то смущённое, не то суровое лицо Чехова» («Чехов в воспоминаниях современников». М., 1954).

Тогда же Чехов дал рукопись «Чайки» Вл. И. Немировичу-Данченко. Впоследствии знаменитый режиссёр и основатель МХТ вспоминал:
«Антон Павлович прислал мне рукопись, потом приехал выслушать моё мнение.Не могу объяснить, почему так врезалась мне в память его фигура, когда я подробно и долго разбирал пьесу. Я сидел за письменным столом перед рукописью, а он стоял у окна, спиной ко мне, как всегда заложив руки в карманы, не обернувшись ни разу, по крайней мере в течение получаса, и не проронив ни одного слова. Не было ни малейшего сомнения, что он слушал меня с чрезвычайным вниманием, а в то же время как будто так же внимательно следил за чем-то, происходившим в садике перед окнами моей квартиры; иногда даже всматривался ближе к стеклу и чуть поворачивал голову.<...>
Что я говорил Чехову о своих первых впечатлениях, сказать сейчас трудно <…> очень вероятно, что я давал ему много советов по части архитектоники пьесы, сценической формы. Я считался знатоком сцены и, вероятно, искренне делился с ним испробованными мною сценическими приемами. Вряд ли они были нужны ему.
Однако одну частность я очень хорошо запомнил.
В той редакции первое действие кончалось большой неожиданностью: в сцене Маши и доктора Дорна вдруг оказывалось, что она его дочь. Потом об этом обстоятельстве в пьесе уже не говорилось ни слова. Я сказал, что одно из двух: или этот мотив должен быть развит, или от него надо отказаться совсем. Тем более если этим заканчивается первый акт. Конец первого акта по самой природе театра должен круто сворачивать положение, которое в дальнейшем будет развиваться.

Чехов сказал: "Публика же любит, чтобы в конце акта перед нею поставили заряженное ружьё".
"Совершенно верно, — ответил я, — но надо, чтоб потом оно выстрелило, а не было просто убрано в антракте". <...>
Он со мной согласился. Конец был переделан». (Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М., 1936).
         
              «Пьеса ни тпррру, ни ну, цензуры ради. Хорошего мало».

В начале следующего 1896 года Чехов  вернулся к работе над пьесой, значительно переделав её, и 15-го марта 1896 года отправил в цензуру.

Процедуру согласования текста «Чайки» с цензурой Чехов доверил своему близкому знакомому, одному из самых популярных писателей 1890-х гг., Игнатию Николаевичу Потапенко.

Потапенко позже вспоминал: «Мне привелось близко стоять ко всей истории этой постановки, заботиться о переписке экземпляров для цензуры, вести переговоры с самой цензурой и т. п.

Современный читатель, вероятно, удивится упоминанию о переговорах с цензурой. Он знает "Чайку", и ему известно, что там нет ничего, что могло бы дать повод для работы красных чернил Театральной улицы.

Но в те времена, отделенные от нас только восемнадцатью годами, ни один автор не мог поручиться за цензурность своей пьесы. Требования были не то что очень большие или суровые, а просто произвольные. Была не цензура, действующая на основании точных правил, которые мог бы иметь в виду и автор, а цензора, каждый с своими особыми взглядами и требованиями и даже капризами.

В одном из писем, где речь идет именно о "Чайке", Антон Павлович беспокоится о судьбе пьесы и называет цензора Литвинова. Это был цензор, с которым драматурги предпочитали иметь дело. Человек культурный, с ним можно было говорить, спорить, убеждать. К пьесам он предъявлял минимум требований, делал уступки до самого того рубежа, где начинался уже его личный риск ответственностью.

Но были цензора и другого рода, и их весьма тщательно избегали авторы. Кажется, в то время был еще жив цензор Донауров, не пропускавший в пьесе никакого упоминания о боге, и если, например, у действующего лица была привычка божиться, повторять — «ей-богу», то цензор преспокойно лишал его этой привычки, считая, что на сцене это представляет кощунство.

При таких обстоятельствах Чехов имел право бояться за "Чайку". Но, по счастью, она попала к "доброму цензору" и существенной аварии не потерпела» (И. Н. Потапенко. Несколько лет с А. П. Чеховым. Нива,  1914. № 1-26 ).

8-го апреля 1896 года Чехов в письме к Потапенко спрашивает: «Что и как моя пьеса? Если черновой экземпляр освободился, то пришли мне его заказною бандеролью по адресу: Лопасня, Моск. губ.».

Потапенко, в ответном письме сообщает Чехову: «Пьеса в цензуре. Боюсь, что Всеволожский будет в Москве и некому будет сделать надпись: "не в очередь". Впрочем, может быть, Григорович согласится и так поставить её не в очередь».

Цензор Литвинов получив пьесу «нашёл в ней несколько строк, не подходящих к условиям, данным ему цензурной инструкцией...»

В результате Канцелярия Главного управления по делам печати вернула пьесу Чехову  «в двух экземплярах, для исправления указанных в оной мест».

15-го июля 1896 года цензор  И. М. Литвинов в письме к Чехову дал пояснения: «Я отметил синим карандашом несколько мест, причём считаю нужным пояснить, что имел в виду не столько самые выражения, сколько общий смысл отношений, определённых этими выражениями. Дело не в сожительстве актрисы и литератора, а в спокойном взгляде сына и брата на это явление. В цензурном отношении было бы желательно совершенно не упоминать об этом вопросе, но если с художественной точки зрения Вам необходимо охарактеризовать отношение Тригорина с Треплевым, надеюсь Вы это сделаете так, что цензурная санкция явится беспрепятственно».

Согласование текста «Чайки» с цензурой, как не спешил Чехов, всё же затянулось на неопределённое время.

Чехов, в письме к брату Александру по этому поводу резюмировал: «Пьеса ни тпррру, ни ну, цензуры ради. Хорошего мало».

И вот 20 -го августа 1896 года после  внесения незначительных изменений,  наконец было получено разрешение цензуры на постановку пьесы: «Разрешено 20 августа. И. Литвинов. К представлению дозволено. За цензора драматических сочинений Ив. Шигаев. 20 авг. 1896».

23 -го августа 1896 года Потапенко извещает Чехова: «Пьеса твоя претерпела ничтожные изменения. Я решился сделать их самовольно, так как от этого зависела её судьба и притом ни ничего не меняют. <...> Теперь пьеса пропущена».
Хорошего мало».