Каблучки

Моей маме Наташе  посвящается. С любовью и благодарностью …
Каблучки
Эпилог

Сегодня утром был тот самый хруст. Морозный, звонкий, аппетитный - будто снег под ногами не таял, а рассыпался тысячами крошечных кристаллов сахара. И этот звук, как ключ, открыл дверь в ту давнюю историю. Ту, про кубики из снега. Мама, как всегда, провожала меня до калитки. Это наш ритуал, наша тихая молитва перед началом дня. Мы шли медленно, не торопясь, и снег пел под нашими ногами разную песню: под её тёплыми ботинками - мягкий бас, под моими модными кроссовками с ажурной, почти кружевной подошвой - звонкое, частое посвистывание.
Остановились у самой калитки. Я обернулась, чтобы в последний раз махнуть рукой, и взгляд мой упал на снег. На свежей, нетронутой пороше, как на белом холсте, остались две цепочки следов: её -  ровные, уверенные, и мои -  с причудливым, витиеватым узором.
«Смотри, мам, как красиво!» -  не удержалась я. И, поддавшись внезапному порыву, наступила на чистое место и сделала несколько шагов по кругу, отпечатывая на снегу замысловатую розетку, похожую на гигантскую снежинку или цветок. Получилось действительно искусно.
Мама улыбнулась. Но это была не просто улыбка. В её зелёных, таких родных и любимых  глазах что-то мелькнуло. Словно тень воспоминания, отблеск далёкого зимнего дня. Она посмотрела на мою снежную «граффити», потом перевела взгляд на меня: «Очень красиво, доченька», -  сказала она тихо. И в этих словах было всё: и восхищение здесь и сейчас, и какой-то тихий, глубокий покой. В них не было той щемящей боли из её детства -  только её претворённая, пережитая и ставшая мудростью нежность и любовь ко мне и к моей младшей сестре, к её детям и внукам.
- Мамочка моя,  я так тебя люблю.

Мы крепко обнялись у калитки, в морозном воздухе, пахнущем снегом и дымком из труб.
«Хорошего тебе дня, доченька».
«И тебе, мамулечка.  Звони…»
Я пошла по улице, оставляя за собой новые узорчатые следы. И думала о том, что следы бывают разные. Одни -  как те, давние, выстроенные в цепочку горьких кубиков, -  уводят в тоску и зовут вдогонку. А другие -  как этот наш с мамой утренний рисунок на снегу - это следы-обереги. Следы присутствия, заботы, ритуала любви. Это и есть чудо. Горькие кубики того детства растаяли, дав влагу для роста этой тихой, прочной, утренней нежности. И теперь каждый хруст снега под ногами - это не только звук морозного утра. Это эхо. Эхо того детского отчаяния, которое, пройдя сквозь годы и любовь, превратилось в тёплое слово у калитки: «Очень красиво, доченька».

Таточка

Мама приезжала по средам, как раз в середине недели. Наташа все выходные суетилась и старалась всё-всё предусмотреть и привести в порядок. Сто раз переставит посуду в старом серванте, расправит ажурные салфеточки на низких подоконниках, сложит аккуратно школьные тетрадки в  своей самодельной тумбочке заботливо сделанной для неё дедушкой. Бабушка с дедушкой только деликатно переглядывались друг с другом, отчаянно переживая и жалея ненаглядную внучку.  Они ласково называли её - Таточка. В ночь со вторника на среду девочке было не заснуть. Настроение было приподнятое, девочка сильно скучала по матери, казалось, что ночь растягивалась на все две,  не было конца этой ночи, время как будто останавливалось. Наташа очень переживала, день  будет трудный, нужно обязательно успеть прибежать со школы, что бы встретиться с мамой. Мама работала посменно на комбинате  бытовых услуг - два дня в утреннюю смену и два дня в вечернюю. Когда в очередную среду смена выпадала утренняя, можно было не переживать, мама приезжала после работы и никуда не спешила и проводила с дочерью весь вечер до самого сна. Но когда была вечерняя смена, мама приезжала с утра и уже после обеда, ей нужно было уезжать. Наташа еле-еле успевала прибежать со школы, что бы побыть с мамой хоть часок.
Среда была не днём недели, а состоянием души, особым сиянием. Всё в этом маленьком уютном домике бабушки и дедушки становилось ярче и светлее. Таточка, как ласково её называли бабушка и дедушка,  знала и чувствовала этот свет, и сама она сияла от предвкушения встречи с человеком, которого она любила больше всех на свете и отчаянно страдала от вынужденной разлуки с ней.
Эти часы были истинным счастьем для маленькой девочки, которая так скучала по маме. Наташа ждала еще с вечера, еле дотягивая до утра, всю ночь не сомкнувши глаз и нещадно ворочаясь в своей кровати. Весь школьный день проходил как будто в сладком тревожном тумане. Последний урок был бесконечным. И вот - звонок, последний в этот день, звонок , как стартовый выстрел для неё. Она вылетела из школы, не застёгиваясь, и мчалась через всю деревню домой и дорога казалась бесконечно долгой. Старый домик был особенным, скорее это был и не дом, а старая маленькая времянка, она была настолько не высокой, что казалось, будто она вросла в землю. Она стояла на краю деревни возле старого парка.  Когда-то , еще до революции, здесь была барская усадьба. Парк был старинным и величественным, с вековыми дубами и раскидистыми липами. Теперь в усадьбе располагалась деревенская амбулатория, а парк хоть заросший и запущенный, но еще хранил следы былой геометрии: старые аллеи, засыпанный пруд, странная горка прямо посередине парка, в народе именуемая Петушикой - Петушинная гора. Никто не знал происхождение этой горы, ходили слухи, что бывший помещик зарыл  в этой горе свои сокровища, несметные богатства. Поэтому вся гора была изрыта и пещериста, местные жители нет-нет, да принимались за раскопки и поиски клада из господских сокровищ. Через этот парк, мимо голых вековых лип и старых исполинских елей в снежных шапках, и шла самая короткая дорога  до остановки на автобус, который ходил в город.
В ту среду, Наташа влетела в дом сбивая снег с валенок. В  тёмной, тесной  прихожей пахло щами и …тишиной.
- Буля, мама? - выдохнула девочка.
Бабушка вышла из кухни, вытирая руки о фартук. В её глазах была та самая мягкая виноватая нежность, от которой у Наташи ёкнуло детское сердце.
- Таточка, родная…Мама была, но сегодня ей поменяли смену и она очень спешила, что бы не опоздать. Она ждала тебя до последней минуты. Вы разминулись буквально вот-вот. Мама только-только ушла…
Мир рухнул. Все вокруг в один миг сузилось и завибрировало, как в страшном ночном кошмаре, что время от времени мучил одинокого ребёнка. Кошмар, в котором что-то терзающее и страшное из маленькой крошечной точки на горизонте, вдруг начинает вибрировать, приближаться  и раскручиваться по спирали, превращаясь  в огромную всепоглощающую страшную силу. В тугую пружину, как в маленькой механической  детской игрушке - карусельке, с повторяющимся надоедливым, механическим мотивом. Но не было не крика, ни протеста, ни слёз, всё парализовал липкий, отвратительный страх от осознания  - мама ушла, и следующая среда -  через целых семь дней – бесконечность.
- Нет, - пересохшими, в один момент губами произнесла девочка и рванула из дома, обратно во двор, с одной пульсирующей мыслью : «Может автобус опоздал? Может мама еще на остановке?» И Наташа побежала. Выскочила со двора, через низенькую калитку, сорвав старый крючок, и дальше – не по тропинке, а напрямик в парк. Через сугробы, огибая таинственную горку «Петушинку», цепляясь за ветки, падая и поднимаясь. Валенки набились снегом. Стало тяжело. Но ребёнок бежал. Задыхаясь от морозного воздуха и подступающих слёз:  «Мамочка, мамочка, мамочка»
На остановке никого не было, а в дали, на подъёме дороги, виднелась сизая коробка уходящего автобуса. Автобус набирал ход и медленно уменьшался до размеров крошечного пятна,  той самой спирали из  морозного облака и выхлопного газа, как в ночном кошмаре…Автобус уезжал. Только это был не страшный сон, а страшная жестокая явь – автобус увозил маму…
Наташа застыла на краю дороги. Всё было кончено, спираль сузилась до крошечной точки и исчезла, остался только  ужас и страх. Страх одиночества, страх быть покинутой и нелюбимой, который будет её преследовать всю жизнь…
Первая слеза, горячая и солёная, покатилась по нежной щеке ребёнка, и мороз, тут же ужалил это место ледяной иглой. Потом слёзы хлынули ручьём, от  отчаяния и безысходности их было уже не сдержать. Девочка не вытирала их – она их просто не замечала. Теперь  надо идти обратно домой. Идти домой через парк, как по лабиринту, с его тайнами и кладами, но теперь это был длинный и унылый  путь по тропике щемящего одиночества. Она шла, не разбирая пути, уткнувшись в снег перед своими валенками. И тут увидела. На тропинке, ещё не запорошенной свежим снежком, лежали маленькие, почти идеальные кубики. Они были выстроены в ровную, упрямую цепочку, ведущую от их калитки вглубь парка.
Она узнала их сразу. Мамины сапоги. В те трудные времена, у мамы были одни-единственные сапоги - чёрные, войлочные, на резиновой подошве и с небольшим, полым внутри каблучком. Когда снег  набивался в эту маленькую пещерку под каблуком, спрессовывался и выталкивался наружу с каждым шагом, получались такие вот аккуратные снежные штампы. Мамин автограф на белой тропинке по дороге домой. Вот они - её следы, ещё совсем свежие. Они вели через весь старый парк, мимо спящих сокровищ Петушиной горы. Наташа присела на корточки. Огромное, бесформенное горе внутри неё вдруг нашло выход, фокус, точное действие. Она сняла варежку и подобрала первый кубик. Он был холодный, чуть зернистый от дорожной пыли. Она поднесла его ко рту и слизнула. Никакого вкуса. Только холод, обжигающий губы. Потом - следующий. И ещё. Она шла по маминой тропе, подбирая каждый кубик, как драгоценность, как последнюю весточку. Она плакала навзрыд, слёзы капали на снег, а она поднимала следующие кубики и отправляла их в рот. Она пыталась съесть этот след. Вобрать его в себя. Чтобы холодное стало теплом, чтобы далёкое стало близким, чтобы отсутствие превратилось в присутствие внутри неё самой. Цепочка вела её через весь спящий парк. Мимо лип с гнёздами ворон, мимо засыпанного пруда. Она шла, и парк, мрачный и безмолвный, был теперь наполнен мамиными шагами, которые она собирала с земли. У самой калитки кубики кончились - здесь мама, видимо, стряхнула снег с ног. Наташа остановилась, глядя на пустое место. Во рту стоял холодный привкус талой воды и тоски. Отчаяние не ушло. Но теперь оно смешалось с чем-то другим. Со странным, детским утешением: мама была здесь. Только что. Она прошла по этому снегу и думала о ней. Весь этот длинный парк она шла, и каждый её шаг был теперь внутри Наташи. Она медленно вошла в дом, сжимая в ладони последний, самый маленький кубик, который не стала есть. На пороге он растаял, оставив лишь влажное пятно.
Пролог
С той поры Наташа всегда смотрела на снег под ногами. И даже став взрослой,  мамой и бабушкой, в первые снегопады она ловила себя на том, что ищет глазами ровные цепочки маленьких кубиков на свежей пороше. Письма из прошлого. Съедобные телеграммы, которые однажды спасли её от отчаяния, научив самому горькому и самому важному: иногда любовь - это проглоченный холод, который становится частью твоего тепла навсегда.

А потом наступало утро, и она сама провожала свою дочь до калитки. И когда та, смеясь, вытаптывала на снегу ажурные снежинки своими модными кроссовками, в её зелёных глазах мелькала та самая тень - не боли уже, а глубокой, умиротворённой нежности. Отражение того самого света среды, который прошёл сквозь годы и детские  слёзы, чтобы стать просто светом любви.
«Очень красиво, доченька»
 
Колтуши, д.Аро - 27-28 января 2026 год