***

Три часа ночи, автобусная касса.
Стекло в паутине, будто жизнь треснула.
За ним тетя в фартуке «За Родину!»
моет пол шваброй, что плачет тряпьём.
Ей важно, чтобы к открытию блестело.
А мне важно — где здесь сесть, чтобы не упасть.

На остановке парень целует девушку в ухо.
А она смотрит мимо, в экран,
где другой парень режет лук красиво.
Им всем по восемнадцать, наверное.
И все они уже немножко мертвы.
Просто ещё не легли.

За углом — спор. «Ты уважаешь меня?»
«Я тебя уважаю, но ты не прав!»
Голос дрожит от «Астрахани» и до обиды.
Их уважения хватит до первого удара.
А удара не будет. Будет мат, плевок в сугроб
и мутный след в подъезд.
Где свет давно с лампочкой «экономь»,
что моргает, как конвульсиях.

Моя остановка. Выхожу в январь.
Дворник метёт не снег — окурки прошлого лета
и битое стекло, что когда-то было бутылкой,
а в бутылке было вино, а в вине было «давай останемся друзьями».
Он метёт аккуратно, будто боится разбудить.
Разбудить кого? Эту спящую коробку из бетона,
где в окнах горят синие экраны — новые костры
племени, которое разучилось говорить.

Ключ в замке — звук, знакомый до тошноты.
Дверь открывается в тишину, что гуще темноты.
И мысли — те самые, что пасутся на краю,
как те два парня из начала, что никуда не торопятся.
Только у меня нет бутылки пива, чтобы их обсудить.
Только смотрю в потолок и слушаю, как тикает счетчик.
Он считает не киловатты. Он считает тишину.