Ландскнехты

Пыль витала над дорогой подобно грозовой туче. Даже сейчас, под вечер, когда солнце уже сползало за холмы. Не та пыль, что легкая, летучая, а густая, серая, въедливая, как пепел сожженных деревень. Она липла к потному лицу, забивалась под латы, скрипела на зубах. И потревожена она была не ветром. Ветра тут не было. Пыль поднимали сотни и тысячи ног, шагавшие по остывающей земле, движимые волей безликих узурпаторов, и копыта изможденных кляч, что тащили повозки с жизнью и смертью.

Ландскнехты остановились у подножия холма,на котором виднелись руины старого замка. Когда-то, это был чье-то родовое гнездо, но чье именно, уже никто не помнил. Каменные стены почернели от времени и пожаров. Бойницы зияли пустотой, словно глазницы черепа. С южной стороны росла корявая сосна, цепляясь корнями за трещины в стене, будто пытаясь выпить из каменной кладки последние соки. Здесь пахло не войной, нет. Война пахнет порохом, кровью и страхом, а здесь пахло тлением. Тлением камня, дерева и памяти.

Они уже не были отрядом. Не было у них больше ни знамени, ни капитана. Просто горстка людей в пестрых, истертых до дыр одеждах, сжимающих алебарды и фламберги не из ярости, а по привычке, чтобы руки не тряслись. Они двигались, молча, не глядя друг на друга. И остановились, тоже молча, будто их ноги сами поняли, что дальше идти нет смысла. Куда? На север, - там свои войны. На юг, - там чужие. Везде одна и та же пыль, тот же хруст костей под сапогами, тот же привкус железа во рту.

Один ландскнехт, тот, что покрупнее, с седыми прядями в спутанной бороде, опустился на обломок стены. Он снял свой шлем, не тот нарядный, с перьями, что был когда-то, а простой, с вмятинами, и поставил рядом. Потом принялся расстегивать ремни на своем колете. Движения его были неспешны, как у человека, который делает последнее дело в жизни. Под пропитанной потом стеганкой тело было все сплошь в синяках и ссадинах, старых и новых. И выглядело как карта бессмысленных скитаний.

Другой, совсем еще молодой, с лицом, на котором усталость легла поверх юности, словно грязная тряпка, прислонил алебарду к стене и стал смотреть на руины. Он не видел в них ни былого величия, ни романтики падения. Он видел лишь еще одно место, где можно было умереть. И во взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна лишь тяжелая, как эти камни, уверенность. Он потрогал пальцем зазубрину на лезвии своего меча. Она была свежая, - с утра. От чьих-то ребер или от доспеха, он уже не помнил. Помнил только крик. Чей-то? Свой? Все крики слились в один протяжный вой, звучащий где-то в глубинах сознания.

Третий, низкорослый и жилистый, сидел на корточках, раскуривая глиняную трубку. Дым был жидкий, горький, пахнущий дешевым табаком. Он тянул его медленно, задерживая в легких, будто пытаясь наполнить себя чем-то, кроме вездесущей пыли. Его глаза, узкие и подслеповатые, блуждали по окрестностям, но не искали угрозы. Они искали хоть немного чего-то живого — травинку, птицу, ручей. Но вокруг лежала выжженная земля. Трава была вытоптана, деревья спилены на частоколы и костры, птиц давно съели. Только вороны кружили высоко в багровом небе, да и те молчали.

Костер не разводили. Огонь привлекал внимание, а внимания никому из них не хотелось. Ни чужого, ни своего. Они ели вчерашний хлеб, черствый и заплесневелый, и вяленую говядину, от которой сводило челюсти. Запивали кислым пивом из походной фляги. Ели молча, не глядя на еду, просто перемалывая ее во рту, как скот перемалывает жвачку. Это было не утоление голода, а механическое действие, необходимое для того, чтобы завтра снова иметь силы идти. Идти туда, где снова будет пыль, крики и новые зазубрины на лезвии.

С холма дул слабый ветерок, но он не приносил прохлады. Он нес запах тления, сладковатый и тошнотворный. Может, это пахли тела, брошенные без погребения в последней стычке, а может, сам замок и его древние балки, сгнившие за столетия. Этот запах был фоном их жизни, как шум битвы когда-то был ее музыкой.

Крупный ландскнехт поднял голову и посмотрел в сторону руин. Не на стены, а сквозь них, куда-то вдаль, за горизонт, где осталась другая жизнь, где пахло свежим хлебом, где были мягкие постели и тихие вечера. Он почти забыл то время, все стерлось, как стерлись и черты лиц близких. Остались только лица тех, кого он убил. Они являлись ему по ночам, не с укором, а с простым, тупым любопытством, будто спрашивая: «И что?». И он не знал, что ответить.

Молодой отвернулся от руин и уставился себе под ноги. В пыли копошились муравьи, таща какую-то былинку. Они куда-то спешили, у них была цель. Он смотрел на них с холодным, почти животным интересом. Потом медленно, словно нехотя, поднял сапог и раздавил муравейник. Не со злости. Просто потому, что мог. Потом отвел взгляд, и в его глазах не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была та же пустота, что и в глазницах старого замка.

Трубка у низкорослого давно потухла, но он все еще держал ее в зубах, словно это была последняя связь с миром, где есть простые радости. Он вынул мундштук, посмотрел на него, потом швырнул в сторону руин. Черепок глухо стукнулся о камень и разбился. Звук был таким громким в этой давящей тишине, что все трое вздрогнули. Но никто не проронил ни слова.

Солнце скрылось совсем. Сумерки спустились на землю быстро, как финальный занавес. Стало еще тише. Не было слышно ни сверчков, ни ночных птиц. Только дыхание воинов, хриплое, неровное. Они сидели так, в темноте, не двигаясь. Не спали. Спать они боялись. Сны были страшнее яви. В них была боль, страх, кровь. А наяву была только усталость. Глубокая, закостеневшая усталость не от одного дня или сражения, а от всей жизни, что превратилась в нескончаемую битву. Битву за клочок земли, за горсть монет, за право проснуться завтра утром.

Руины старого замка на холме были им не укрытием и не символом. Они были просто фоном. Таким же немым и безразличным, как звезды, что начали проступать на черном бархате неба. Таким же вечным, как пыль на их сапогах. Они сидели, а замок молчал. И в его молчании был ответ на все их вопросы. Ответ, который они и так уже знали.