Убей своих детей!

О, святая бойня черновиков, о, кровавая баня редактуры!
Я вижу их, копошащихся в черепной коробке, в моей мастерской, сливающихся в клубки словесной плоти,
Где Муза-шлюха стонет под каждым рифмоплетом, зачатым не в муках, а рвотном, минутном полете!
Сыновья и дочери, вы****ки соития с рифмой дешевой,
Тянут ручонки липкие, с жаждою нездоровой,
Пищат, требуют славы, жратвы, признанья, обложки,
Хотят, чтоб их гладили, согревали им ножки,
Критиков добрых, чтоб их целовали в пустые глазницы,
Чтоб их имена замелькали на глянцевой пестрой странице!
Их глазки — пустые рифмы: «любовь-кровь», «печаль-даль», «розы-морозы»,
Их тельца — хилые строфы, гнилые метастазы, некрозы,
Они — легион, саранча, пожирающая тишину и печень,
Они — хор кастратов, чей голос бездарен, но вечен!
Я, поэт, пророк асфальтовых джунглей, где стонет бетонная глотка,
Я, бродяга с глазами Христа, у которого кончилась водка,
Я, обдолбанный бард сточных канав, где плывут презервативы и души,
Кричу тебе, брат, из своей зловонной лужи:
Убей, убей своих детей!

Я вижу их в аудиториях  институтов, где старые импотенты-профессора
Учат их правильно кончать в хорее, чтоб вышла не жизнь, а игра,
Чтоб ямб был упругим, как член комсомольца, а дактиль — послушным и гладким,
Они вылезают оттуда с дипломом, с желанием липким и гадким
Лизать сапоги издателям, сосать у министров культуры,
Подмахивать трендам, лепить из говна восковые фигуры!
Они пишут о рощах, не зная, как пахнет сосновая хвоя,
Они пишут о страсти, сжав булки, боясь геморроя,
Их стишки — менструальная кровь бездарности, собранная в тампон сборника,
Аккуратный, стерильный, достойный барсетки любого сановника!
Они — раковая опухоль на теле Поэзии, гнойник самолюбий,
Они — армия мертвых, что марширует под бой барабанов грубый!
Я, обкуренный Блейком, я, пьяный от криков Лорки,
Я, читавший Маяковского девчонке-фантазёрке,
Я, наследник Хлебникова, выпавший в пролет вечности, где звезды — окурки!
(Чудом избежавший планов лечения в Сабуровской дурке).
Я, видевший Бога в зрачке наркомана, в потухшей, последней затяжке,
Я, целовавший морду уличной дворняжки,
Кричу тебе, брат, из кровавой своей переделки:
Убей, убей своих детей! Словно в бандитской перестрелке!

Рука, что ласкала строфу, что дрожала над точкой в конце,
Стань рукой палача, стань секирой, стань бритвой на свежем письмеце!
Топи их в чернилах, как слепых, беспомощных, жалких котят,
Пусть их тонкие шейки под пальцами хрустнут, пусть захлебнутся, вопят!
Души их в черновиках, в этих грязных, засаленных простынях мысли,
Где они копошились, где смыслы прокисли!
Вырви им гланды-эпитеты, выколи глазки-сравненья,
Сломай им хребты аллитераций, лиши их последнего пенья!
Пусть их кровь, эта жидкая патока слов, эта слизь вдохновенья,
Забрызгает стены, обои, твое отраженье!
Это не акт отчаянья, брат, это высшая форма любви!
Это жертва Искре, что бьется птицей в чертогах твоей головы!
Ты — Авраам на горе Мориа, и твой Исаак — это лепет словарный,
Занеси же свой нож над его головой кучерявой, вульгарной!
Создай пепелище! Сожги этот детский приют для калек!
Чтобы вышел один, настоящий, не стих — ЧЕЛОВЕК!
Я, совокуплявшийся с вечностью на задворках вселенной,
Я, чья сперма — туманность, чья моча — кислота, непременно
Прожигающая дыры в ханжестве, в сытой и лживой морали,
Я, чьи нервы — колючая проволока, на которой голуби спали,
Кричу тебе, брат, из своей одинокой, сияющей кельи:
Убей, убей своих детей! Закончи сам затянувшееся похмелье!

И когда ты убьешь их всех, девяносто девять ублюдков,
Когда в комнате станет тихо, до боли, до судорог жутких,
Когда трупы их будут лежать, остывая, на белых страницах,
Когда ты останешься голый, один, на кровавых своих половицах,
Из этой тишины, из этого вакуума, из этой могилы,
Из черной дыры, где кончаются все мировые чернила,
Явится ОН. Не вымученный болями родовых потуг,
А явившийся сам, как стигмат на руках у распятых подруг,
Как приход кокаиновый, чистый, взрывающий вены и мозг,
Как горящий светом всю ночь с сигаретами и пивом киоск!
Он не будет щебетать, он не будет просить ни любви, ни признанья,
Он будет стоять, как гранитная глыба, как суть мирозданья,
Холодный и острый, как скальпель хирурга, вскрывающий гнойную суть,
Как осколок бутылки, зажатый в руке, отгоняющий от тебя всякую жуть!
Его сердце не бьется в такт рифме, оно гудит, как высоковольтный провод,
Он — чистый сгусток смысла, он — вечный, единственный повод
Для всего, что ты делал, для всей этой грязи, для водки, для ****ства, для боли,
Он — твое оправдание, твое проклятие, твоя высшая воля!
Он — алмаз, что рождается в недрах под адским давлением мрака,
Он — единственный выживший сын из кровавого этого брака
С Музой-потаскухой, что спала со всеми, но зачала лишь раз,
От тебя, от святого ублюдка, чей глаз — это Божий алмаз!
Я, видевший ангелов, срущих фиалками в грязных общественных туалетах,
Я, слышавший шепот вселенной в предсмертных, бессвязных сонетах
Сифилитика-гения, гниющего заживо в Богом забытой дыре,
Я, знающий вкус слез Христа, растворенных в дешевом вине,
Кричу тебе, брат, из огня, где сгорают миры и эпохи:
Убей, убей своих детей! Похер на них, похер!

И твой сборник, что был базаром, приютом для шумных калек,
Станет склепом священным, где спит девяносто девять помех,
А на крышке его, как на троне, воссядет ОН — царь, победитель,
Один-единственный стих, твой палач и твой ангел-хранитель!
И лавка ювелира откроется там, где был смрадный притон,
И каждый оставшийся камень, каждая буква, каждый стон
Будет резать глаза, будет резать сознанье, как бритва Оккама,
Отсекая всю ложь, всю словесную пену, всю пошлость рекламного спама!
И критики сдохнут от желчи, брызжущей меж зубов,
Потому что увидят не буквы, а голые стрелки часов,
Что отсчитывают их ничтожество, их суету, их бездарную спесь,
Потому что Поэзия — здесь! Она не «была» и не «будет», она — есть!
Я, чьи молитвы — матерный вой на луну из бетонного склепа,
Я, чья исповедь — харканье кровью на белые стены вертепа,
Я, последний апостол разбитых сердец и пробитых голов,
Я, святой покровитель всех шлюх, наркоманов, бродяг и воров,
Кричу тебе, брат, из последней агонии, из предсмертного хрипа:
Убей, убей своих детей! Дави их колесами своего джипа!

Пусть воют их матери — рифмы, потасканные ****и бульваров,
Пусть плачут отцы их — размеры, сухие педанты в очках и футлярах,
Пусть общество праведных буквоедов, кастратов пера и бумаги,
Проклянет тебя, вышвырнет вон из своей целлулоидной саги!
Пусть назовут тебя Иродом, Кроносом, монстром, сжирающим плоть своего же искусства,
Пусть их перья скрипят от злобы, от праведного, импотентского чувства!
Ты плюнешь им в рожи, в их сытые, гладкие, выбритые хари,
Ты будешь свободен, как ветер в пустыне, как пламя в пожаре!
Ты вырвешься из этой клетки изящной словесности, из этого душного рая,
Где ангелы-графоманы поют, друг у друга бездарность лаская!
Ты станешь изгоем, пророком, юродивым, пьяным мессией,
Чьи слова — не бальзам, а чистейшая, острая стенокардия
Для мира, что спит под наркозом комфорта, под жирным хайлайтом инстаграма,
Для мира, что сдох от отсутствия боли, засыпанный нюдсами в чатах телеграма!
Я, видевший, как время кончается в трещине на асфальте,
Я, слышавший крик новорожденной вечности в старом, заплеванном альте,
Я, знающий, что каждый оргазм — это маленькая репетиция смерти,
Я, читавший вслух Евангелие и кому аплодировали черти,
Кричу тебе, брат, честно и без сомненья:
Убей, убей своих детей! Сделай же это без сожаленья!

И когда ты останешься чист, когда дом твой — пустая страница,
Когда в черепе гулко, как в храме, где некому больше молиться,
Ты поймешь, что убийство — лишь норма творенья, жестокая, высшая норма,
Чтоб из хаоса вышла не куча дерьма, а священная, вечная форма!
Чтоб из глины словесной, из праха и тлена, из пота и спермы,
Поднялся не голем уродливый, а Адам, первозданный и верный
Только голосу Бездны, что шепчет не в уши, а прямо в аорту,
Только правде, что что гонит алхимик в золото через реторту!
И тогда ты заплачешь. Не от горя, не от одиночества, нет!
Ты заплачешь от света, что хлынет в тебя, от того, что ты сам — этот свет!
Ты — и жертва, и жрец, и кровавый топор, и священное пламя,
Ты — Поэзия, сбросившая с себя все тряпье, поднявшая словесное знамя!
Я, чье сердце — разбитая рюмка, где плещется кровь поколений,
Я, чей мозг — перекресток вселенных, убежище вещих видений,
Я, чья печень давно разложилась от спирта и звездного яда,
Я, паломник, преклонивший колени у гранита блокадного  Ленинграда,
Кричу тебе, брат, из могилы, где я танцую с костями Бодлера:
Убей, убей своих детей! И в этом — вся твоя вера!
Аминь.