Записки нетрезвого рабочего

Её слова лежат на дне прогорклой банки,
А вместе с ними — окурки да стежки.
Я просто выдумал её по воле нарки,
А может, пьянствовал у Прохора сестры.

Её не сложно спутать с девушкой опрятной —
Она бордель несёт под крики, звонкий стон,
В руках паллеты, на ногах сандальки...
Не баба Люба, а настоящий управдом.

Мы с ней буханки две купили,
Водяры литр-другого ей не пить.
Всю ночь под грамофончик в прах кутили,
На утро встали и забыли жить.

— Головушка моя немая, за что ты бредишь? От чего?
Я вышел вон, забыв сигары
И пару опустевших донизу стекол.

Мороз колюч, а с ним и баба Люба.
Стоишь, вдыхаешь иней,
Забывчиво скрипя, ногами крутишь
По выпавшим сугробам
И так тихонько, словно ночью у себя,

Крадешься, чтоб жена не била.
"Она не слышит. Точно говорю. Не вру".
Потом встаёшь украдкой, целуешь, чтоб забыла,
И радостно идёшь по рюмочке к нему.

Сан Саныч поживает истинно и пленно.
Его квартирка скурена, как десять лет.
Заходишь — перегар стоит, и Саныч так смиренно
Протягивает водочку и черный хлеб.

Мы выпили, болтали сном и делом.
Его взяло за две, а мож, за три.
Заснул, как дед его учил, поленом,
А мне сказал: "За Люськой присмотри!"

А Люська-то два года померла от прочих.
Старик забывчив стал и попросту отпал.
— Храни Отчизна наших доблестных рабочих! —
Сказал Сан Саныч, а я корнетом встал,

Оттряхся, выдохнул с почином:
— Я жив, и коммунизм я чту.
Пошёл домой, к жене и сыну...
Надеюсь, к Санычу на праздники приду.