Как Петровича в деревне хоронили

Как всё-таки быстротечна и скоротечна жизнь. Умер в разгар весны в нашей деревне Пеньки дед Петрович. Хороший мужик был — про таких говорят: мастер на все руки. Всё мог из дерева сделать: от шкатулок до икон. Золотая голова, одним словом. В деревне про таких говорят — чудик, но по-доброму.

А как Петрович на гармони играл! Как только выходные — суббота или воскресенье — соберёт всю семью: четверо детей приедут, внуки, и давай на гармони играть. И так складно всё выходило, да и голосом Бог его не обделил. Соседи за много лет к его гармони привыкли. Только переговаривались: — Опять Петрович свою гармонь заладил.

И не пил он почти — так, сто грамм для согрева души.

Перед пенсией работал Петрович в сельской бане банщиком. Работал ладно, с толком. Даже из окрестных деревень мужики приезжали — к Петровичу в баньке попариться.

С женой Агафьей прожили они душа в душу без малого пятьдесят лет. Когда дети и внуки собрались на золотую свадьбу, шутили: — Ну что, отец, может, с матерью до бриллиантовой дотянете? Петрович только улыбался и рукой отмахивался.

Выйдя на пенсию из-за сердца, решил Петрович с младшим сыном Василием новый дом поставить — деревянный, лучше прежнего. Строили вдвоём, не спеша. Дом выходил добрый, на зависть соседям.

Весенним вечером вышел Петрович в ограду — посмотреть на дом, на работу своих рук. Солнце уходило за горизонт, так красиво, что сердце защемило. Пошёл в огород — воды из колодца попить. Увидел Василия, наказал ему, чтобы окна обязательно были со ставнями, расписными.

Вернулся к крыльцу, ещё раз глянул на закат и лёг спать.

Ложился он всегда рано и вставал рано. Только в то утро не встал.

Агафья будила — не просыпается. Так и умер во сне. Божья душа.

Хоронили Петровича всей деревней. Жил он душой, а вот денег на смерть не скопил. Дорого нынче людей хоронить. Да и жить — тоже. Собрали кто сколько мог. Агафья заказала молебен за упокой раба Божьего Пантеелея Петровича.

Молебен был в деревенской церкви. Батюшка Николай Петровича знал — тот помогал восстанавливать иконостас. Казалось бы, можно и по-человечески… Но деньги всё равно взял — «на нужды церкви». Агафья молча отдала.

Проститься пришли семнадцать человек. На поминки в столовую — и того меньше, всего десять. Родные удивились: заказывали минимум на пятьдесят.

Сидели тихо. Вспоминали Петровича — всё больше хорошее. Потом начали расходиться: у кого дети, у кого дорога, у кого жизнь. И остались за столом только Агафья, дети да внуки. Да и те — не все. Внучка Анна из города не приехала: ночь отработала шеф-поваром, поезд проспала.

Теперь Петрович лежит на лесном кладбище деревни Пеньки, рядом с родителями. А по весне приходят к нему Агафья, дети и внуки. Сидят на пеньках. Молчат.

Эпилог
Прошло время. Дом всё-таки достроили — со ставнями, как Петрович наказывал. Резные, расписные, ладные. Василий сам делал, не торопясь, по вечерам. Сядет с резцом, посмотрит на доску — и будто отец рядом стоит, подсказывает, как лучше. Дом вышел тёплый, крепкий. Такой, каким Петрович хотел его оставить.
Агафья живёт одна. Сначала было трудно — дом большой, тишина непривычная. Потом привыкла. Петрович ещё при жизни говорил: «Вот меня не станет — ты поживёшь. Ты у меня крепкая». Она и живёт. По утрам выходит на крыльцо, смотрит на огород, на яблони, на дорогу. Слушает. Иногда кажется — где-то за лесом тянут гармонь. Не громко, не для веселья, а так, для себя. Агафья крестится и идёт по хозяйству: кур покормить, воду принести, печь затопить.
Деревня Пеньки за это время ещё поредела. Баню закрыли — некому стало ходить. Магазин теперь приезжий, раз в неделю. Церковь стоит, службы идут, но людей всё меньше. По выходным стало тихо. Такой тишины раньше не было. Без гармони, без голосов.
Весной, когда сходит снег и земля начинает дышать, Агафья идёт на кладбище. Дорога знакомая, каждая кочка родная. Сядет на пенёк у могилы, поправит венок, посидит. Слова не подбирает — незачем. Иногда приезжают дети, иногда внуки. Сядут рядом. Помолчат. Потом встанут и пойдут каждый в свою сторону.
И в такие минуты кажется, что Петрович никуда не делся. Просто ушёл чуть раньше — из дома, на утреннюю рыбалку. И если прислушаться, можно услышать, как заскрипят его тяжёлые сапоги, как он войдёт в избу, поставит удочки у двери и скажет:— Ну что, Агафья… чайку бы.