Отбивные из райских яблочек

Мальчик Максим четырех лет отроду гулял с мамой и старшей сестрой Анечкой в Мисхорском парке. Был прекрасный солнечный день. Торговали мороженным и водой. Миловидная девушка обучала рисованию детей и взрослых за скромную плату, тем более что она предоставляла своим ученикам акриловые краски и загрунтованные картонки. Анечка нарисовала очень хорошую картинку. Она училась в художественной школе и поэтому легко справилась с заданием. Максим в это время наматывал круги на самокате.

Вдруг совершенно неожиданно с ясного неба хлынул дождь. Мама и Анечка спрятались под огромным платаном, а Максим остался на поляне под дождем.
— Максим! - вскричала мама - Иди скорей сюда! Промокнешь!
Но Максим стоял, запрокинув голову и раскрыв руки навстречу ливню.
Дождь так же внезапно, как начался, вдруг закончился. Даже лужи не успели образоваться. Вновь засияло солнце, и засверкали капельки на траве и листьях деревьев.

Максим облизнул мокрые от дождя губы и подошел к маме.
— Ну вот, будешь теперь ходить мокрый, — посетовала мама — Я не взяла запасной футболки.
— Ничего, мама, не волнуйся. По моим расчетам я довольно быстро высохну.
— Мама, а почему дождь соленый? – спросил вдруг Максим.
— Тебе показалось, - ласковым голосом сказала мама.
Анечка, которая уже закончила второй класс на отлично и много знала из Окружающей среды, строго сказала: «Максим, дождь не может быть соленым. Он образуется в высоких слоях атмосферы из водяного пара»

Максим с сомнением взглянул на Анечку, еще раз посмотрел на безоблачное небо и тихо произнес: «Там кто-то плакал».

***
Все было так, как описано в книге Раймонда Моуди «Жизнь после смерти» и в многочисленных интернет-публикациях. Я висел под потолком операционной, как подаренный на день рождения шарик, и сверху наблюдал за процессом. Потом подплыл к окну и увидел, что внизу на скамейке сидит моя Люба, и неотрывно смотрит на окно операционной. Молодой хирург перед операцией сказал ей, что положение серьезное. Можно ждать самого страшного. И теперь она истово молилась о благополучном исходе.

На операционном столе было мое тело, вокруг которого располагались хирург, ассистент, операционная сестра и анестезиолог. Правда, лица анестезиолога я не видел. Он склонился над моей головой за специальной ширмочкой.

На животе у меня был разрез от мечевидного отростка до пупка. Перед операцией врачи предполагали опухоль, потому для ревизии брюшной полости был сделан большой разрез. Хирург шарил внутри моего живота, как Дед Мороз в мешке с детскими подарками. Ничего страшного он не нашел, кроме воспаленного, набитого камнями желчного пузыря. Выделив его из окружающих тканей и наложив лигатуру на желчный проток и сосуды, хирург протянул открытую ладонь операционной сестре. «Резать!».
В это время анестезиолог сдержанным голосом произнес: «Остановка сердца».
— Запускаем, -сказал хирург.

Анестезиолог протянул ему электроды, похожие на два утюга.
— От стола! – приказал хирург. Все, кроме хирурга, отошли от операционного стола.
— Разряд! – сказал хирург. Во мне что-то неприятно дернулось, но сердце не заработало.
— Разряд!
Ничего не изменилось.
 
Мне стало как-то скучно. Легкий сквозняк притянул меня к вентиляционной решетке. Я вдруг подумал: «Как же я пройду через эти маленькие дырочки?» Но окончание мысли я додумывал, уже летя по вентиляционной системе хирургического корпуса Ливадийской больницы.

Движение ускорилось. Возникли звуки. Сначала они были, как в старом метро, «звяк-звяк, звяк-звяк». Потом превратились в высокое сплошное «з-з-з-з». Я оказался в том самом тоннеле, о котором так много сказано и написано. Полет продолжался в полной темноте с нарастающим ускорением. Вот впереди забрезжил неяркий свет. И вдруг…

***
И вдруг я оказался в каком-то пространстве, похожем на Белую студию на канале Культура, где изящная Даша Златопольская ведет умные разговоры с такими же умными собеседниками, как она. Но только я увидел не Дашу, а мою бабушку.

Бабушка, конечно же, была в белой одежде, но только поверх нее был повязан ее всегдашний пестренький ситцевый фартук, а на голове белый в мелкую черную крапинку платок, завязанный узлом на затылке. Но это было еще не всё. То, что я увидел повергло меня в изумление. Бабушка стояла у плиты, которая как-бы висела в воздухе, а на плите были кастрюли и сковородки, в которых что-то булькало и шкворчало.

 Бабушка спокойно взглянула на меня, как будто мы с ней уже виделись сегодня утром.
— А, Жоринька, заходи, присаживайся, - сказала она.
Я огляделся в поисках какого-нибудь сиденья, но ничего похожего на табуретку не было.
— Садись-садись, - сказала бабушка еще раз. Я попробовал согнуть ноги в коленях и присесть. Получилось! Я сидел и даже можно было, как в детстве, болтать ногами.
Вдруг я обнаружил, что на мне нет никакой одежды и засмущался. Бабушка это заметив, сказала:
— Чего ты смутился, внучек? Сегодня тебе дадут белую одежду, здесь не принято ходить нагишом, а пока на вот возьми укройся. Она протянула мне чистое кухонное полотенце. Я обмотался им, как после душа, и успокоился.

***
Внимательно посмотрев на плиту, я узнал ее. Это была та самая плита из нашей семейной молодости, когда мы однажды летом отдыхали на берегу Обского моря, точнее Новосибирского водохранилища, у села Завьялово, в котором жили наши родственники.
 
Мы это Люба, наша четырехлетняя дочка Олечка, я и Вася Локшин – наш юный родственник, который только что закончил школу и собирался поступать в медицинский институт.
 
До Новосибирска мы ехали на автобусе, а потом от Причала № 2 на теплоходе до плотины Новосибирской ГЭС. На Обское море надо было подниматься путем шлюзования. Наш теплоход вместе с маломерным судами зашел в коробку шлюза, где-то вверху было видно небо. Ворота шлюза закрылись и в него стала с шумом прибывать вода. Борта нашего теплохода сравнялись с краями шлюза. Ворота шлюза открылись, мы оказались в том самом Обском море и поплыли в Завьялово на встречу с нашими родственниками.
Они-то и предложили нам место для «дикого отдыха», а чтобы он не стал слишком диким, снабдили нас всем необходимым инвентарем: топором, лопатой, сковородой, кастрюлей, чайником и прочей мелочью. Но самым главным была эта плита.

В песчаном откосе я лопатой вырубил ступеньку по размерам плиты и углубление, имитирующее топку, и даже подобие дымохода в вертикальной стенке. Получилась настоящая плита, на которой можно было готовить почти, как дома. И суп сварить, или картошку потушить с мясными консервами, или пожарить рыбу, которую мне иногда удавалось поймать.

Невдалеке от нашей стоянки располагался плавучий дом отдыха - причаленный к берегу теплоход, с которого выбрасывали на берег деревянные ящики от продуктов. Из них я смастерил стол и две лавочки, так что прием пищи также был вполне цивилизованным. Ночевали мы в двух палатках, привезенных из дома. По утрам я на лодке плавал в село и привозил молоко и свежий хлеб. Ну, что еще нужно было для счастья?

Олечка купалась сколько хотела, то есть до посинения и дрожи. Она научилась произносить букву эр – «Рэ-Рэ-Рыба!». Вася, лежа на животе, лениво перелистывал учебники, а по вечерам ходил на дискотеку в дом отдыха. Люба хлопотала по хозяйству и вязала крючком из белых ниток платье.

Две недели нашего отдыха пролетели быстро. Пора было возвращаться домой, но прежде надо было вернуть радушным хозяевам весь инвентарь, который они нам предоставили. Я погрузил в лодку все послужившие нам вещи и привез к селу, потом по частям относил во двор хозяевам. Последней была плита. Я насадил ее вместе с конфорочными кольцами на черенок лопаты, водрузил все это на плечо и понес. Кольца, соприкасаясь между собой и с плитой, издавали мелодичный звон, похожий на перезвон колоколов.

Когда, возвращаясь домой, мы проплывали на теплоходе мимо нашей бухточки, то увидели, что оставленное нами прекрасное место уже кем-то занято. Стояла палатка, ходили люди около стола и лавочек, на месте печки горел костер. Только плиты там не было.

***
И вот теперь я увидел ту самую плиту, кастрюли и сковородки, в которых что-то булькало и шкворчало.
— Бабушка! А откуда все это? Ведь говорят, что здесь все отдыхают, а ты опять стоишь у плиты.
— Да я тоже отдыхала. Даже как-то надоело. А потом пришли два посланника и спрашивают:
— Ну, что, Прасковья Петровна, как отдыхается?
— Хорошо отдыхается, спасибо, только уже надоело.
— Это очень кстати. К нам поступило множество заявок. И во всех одно и то же «Душа просит чего-нибудь вкусненького». Видно, земные желания не сразу покидают души. Не могли бы вы нам помочь приготовить это что-нибудь вкусненькое?
— Отчего же не помочь, только мне нужен какой-никакой инвентарь.
— Говорите, что нужно конкретно. Мы организуем.
— Ребята молодцы, - рассказала бабушка, - быстренько всё доставили: плиту, кастрюли, сковородки, половник и ложку, а с ножом возникла проблема. Ножи здесь категорически запрещены. Один выдали с Высочайшего разрешения. Вот так и начала я готовить. Правда, с продуктами здесь не очень хорошо. Только райские яблочки. Компот из них сварить легко, или яблочный пирог испечь – тесто здесь получается просто воздушное. Если постараться, то можно суп сварить, а вот с отбивными долго мучилась. Никак не получались сначала. А потом с Божьей помощью начали получаться из яблок, как из куриной грудки, или свинины. Вроде ничего. Здешние жители хвалят, говорят: «Вкусные».

Бабушка помешивала в кастрюле компот ложкой. Ложка была чёрная, как бы обгоревшая.
— Бабушка, это та самая ложка? - спросил я.
— Та самая, - с печалью в голосе сказала бабушка.
Та самая отцовская ложка, которую бабушка однажды уронила в горящую печь. У всех в семье были алюминиевые ложки, а у отца была своя ложка из нержавеющей стали, сохранившаяся ещё из Сталинграда. Так вот её бабушка и уронила в открытую конфорку печи, когда готовила обед. Достать ложку из горящей печи было невозможно. Пришлось ждать пока огонь в ней полностью не прогорел и печь не остыла. Тогда бабушка выгребла кочергой золу и достала обгоревшую ложку. Она была чёрная и даже как бы закалённая. Бабушка влажным песком пыталась отчистить ложку, и это ей частично даже удалось, но до прежнего вида, конечно, было далеко.

Вечером, когда отец пришел с работы и сел ужинать, бабушка с волнением накрывала на стол. Выложила хлеб в маленькой тарелочке, нож, вилку и злополучную ложку, налила в тарелку суп и стала ждать, что же будет?
Отец сел за стол и, конечно же, обратил внимание на чёрную ложку.
— Что это? – спросил он бабушку.
— Паша, прости, пожалуйста, уронила ложку в печь.
— Надо быть аккуратнее, мама, - внешне спокойно сказал отец. Тещу он называл мамой. Бабушка облегченно вздохнула. Инцидент был исчерпан, но чувствовалось, что такое превращение любимой ложки не понравилось отцу.
Вот теперь бабушка этой ложкой помешивала компот.

 — Бабушка, а как случилось, что ты мешала суп именно отцовской ложкой? Ведь, наверное, на кухне были и другие?
— Были, конечно. Сама до сих пор не знаю, как это получилось.
За разговором бабушка закончила свою работу и, присев на невидимую табуретку, положила еще на земле натруженные руки на колени.

От плиты шли такие аппетитные запахи, что я не вытерпел и спросил бабушку:
— Бабушка, а можно отбивнушечку попробовать?
— Отчего же не попробовать? Пробуй.
Она сняла крышку со сковородки. Аппетитный запах стал еще сильней. Я покрутил головой в поисках тарелки, вилки и ножа. Бабушка поняла мое затруднение.
— Вот отцовская порода! Он за стол не садился, если на нем не было всего набора. Бери рукой, не бойся обжечься.

Я взял рукой одну отбивную и поднес ко рту. Это было действительно что-то божественное — с поджаристой корочкой, сочное, мясное и необычайно вкусное. Бабушка смотрела на меня и улыбалась, радовалась произведенному эффекту. Теперь можно было и поговорить.

***
Но поговорить нам не дали. В нашей «белой студии» вдруг возник мужчина старше средних лет со следами страдания на лице. Видно, он долго и серьёзно болел. Поздоровался с бабушкой словами «Добрый день». Наверное, говорить: «Здравствуйте», то есть желать здоровья здесь было не принято.
— Что вам, голубчик? – спросила бабушка.
— Пирог и компот, - ответил мужчина.
Бабушка половником почерпнула в кастрюле с компотом и поднесла его к мужчине. Он сложил ладони лодочкой, и бабушка в эту «лодочку» налила компот, который сразу же превратился в переливающийся янтарным светом шар с кусочками яблок внутри.
 
«Так здесь, оказывается невесомость», - подумал я. Мы все видели в репортажах с МКС, как космонавты развлекаются, пуская по воздуху воду или порцию жидкой пищи друг другу. Вот почему здесь плита как бы висит в воздухе и так удобно сидеть на невидимой табуретке.

Мужчина осторожными движениями подталкивал компотный шар впереди себя, а кусок пышного пирога (пирог он и в невесомости пирог) парил в воздухе на уровне его головы. Мужчина не сказал бабушке: «Спасибо!». Наверное, это место было слишком близко к Богу, чтобы просить его всякий раз о спасении другого человека. Он сказал: «Благодарю вас!». Правда было непонятно, какое благо он подарил бабушке. Может быть частицу своей души? Сделав один шаг, мужчина исчез в белизне.

Потом страждущие и жаждущие вкусненького души пошли одна за другой, и всем бабушка наливала в ладони компот или суп, давала отбивные или кусок пирога.
Приходили к бабушке политические деятели, еще недавно мелькающие на телеэкране, народные, заслуженные и незаслуженные артисты, поэты и художники. Приходили, конечно, и простые люди, которых было большинство. Но и здесь проявлялись их характеры и привычки. Один солидный мужчина посетовал, что у бабушки в меню нет омаров или лангустов, и разочарованный исчез.

Появилась дама, которая, как видно, была очень высокого мнения о себе и чуть не устроила скандал. Оказалось, что «пирог пригорел, суп пересолен, компот кислый, а отбивные жесткие, как подошва». Она громко требовала «Книгу жалоб». Бабушка сказала, что «Книги жалоб» у неё нет и очень тактично намекнула даме о том месте, в котором она оказалась. Дама как-то сразу сникла, извинилась и попросила кружечку компота. Она даже не стала возмущаться тем, что вместо кружечки компот ей налили в ладошки.

Произвел впечатление худой мужчина с длинными волосами. Он с порога заявил: «Две отбивные! Нет, три!». Бабушка дала ему три отбивные. Он их жадно заглотил, и на его лице расплылась блаженная улыбка.
— Вегетарианец? – спросил я.
— Да, а как вы узнали?
— По трем отбивным и по блаженству на лице.
— Да, я вегетарианец, но всю жизнь хотел попробовать свиную отбивную. А здесь я могу это сделать, не нарушая нашего строгого вегетарианского принципа. Ведь эти прекрасные вкусные отбивные приготовлены всего лишь из райских яблочек.
Я оценил логику страдающего всю жизнь вегетарианца.

И так один за одним шли люди, или их души, к бабушке за вкусненьким. Я пробовал было их считать, но на третьей сотне сбился со счета и просто наблюдал эту церемонию и даже вывел определенную закономерность. Приходили люди, которые не так давно, по земному времени, оказались здесь. Вот почему их земные привычки и характеры ещё сохранялись, как отмечали Посланники. Вот почему среди прошедших я не увидел своих школьных и институтских учителей, своих друзей, рано ушедших из жизни, и своих родителей.

Люди шли и шли, а количество вкусностей как бы не уменьшалось. Бабушка продолжала зачерпывать суп или компот, раздавала отбивные и куски пирога.
Я вспомнил историю о том, как Иисус пятью хлебами и двумя рыбами накормил пять тысяч человек. Было ли сегодня у бабушки в гостях пять тысяч, не удалось сосчитать, но все, кто пришел, получили вожделенную пищу. Однако всё заканчивается, как закончились в своё время Иисусовы пять хлебов. Постепенно закончились куски пирога на противне, отбивные на сковороде, суп в кастрюле. Только в кастрюле с компотом осталось немного на донышке.

Вдруг, как и всё, что происходило здесь, возник мужчина неопределенного возраста с глубокой печатью хронического алкоголизма на лице.
— Слышь, бабуся! Водка есть? Трубы горят, душа страдает.
— Нет. Категорически нет, —сказала бабушка.
— А вино?
— И вина нет.
— Не темни, бабка! Я слышал, что Иисус превратил воду в вино. Неужели ничего не осталось?
— Это было только один раз очень давно на свадьбе у добрых людей, когда вина не хватило. Много народу пришло на свадьбу. А у нас вина нет.
— Во, блин, попал! Ни выпить, ни опохмелиться. Ну, тогда давай хоть компот без фруктов.
Бабушка прямо из кастрюли вылила остатки компота в ладони алкоголика. Тот в один вдох всосал шар компота и исчез.

Бабушка устало присела на невидимую табуретку.
Ну вот, кажется, теперь наступило время поговорить с бабушкой о самом сокровенном.

***
Как всякого верующего человека меня волновал вопрос о предстоящей встрече с Тем, перед которым я должен буду отчитаться за всю свою жизнь, за все грехи и поступки.
— Бабушка, а когда будет это? Ну, отчет перед Господом, и как это будет происходить?
— Говорят, что завтра. Здесь все находятся временно, а потом уж по делам своим распределяются кто-куда.
— Бабушка, как же так? Ты ведь давно умерла, и всё еще находишься здесь.
— Так я сама напросилась, когда Посланники приходили. А у тебя будет время приготовиться. И все грехи свои вспомнить, и покаяться. Только сначала надо душу свою облегчить от обид, нанесенных другими людьми, и простить их. Без этого и тебе трудно будет просить прощения. Посиди подумай.
 
***
Я сел на невидимую табуретку и задумался. Начал вспоминать. Первое, что пришло на ум, это случай из раннего, ещё военного детства. Осень сорок четвертого года. Я вышел погулять на крыльцо барака, в котором жили и рабочие, и служащие завода, эвакуированного из Сталинграда и выпускающего теперь очень нужную фронту продукцию.
 
У меня в руках была моя единственная игрушка – испорченный приборчик с циферблатом и стрелочкой. Этот списанный приборчик мне принес отец с завода. Я воображал, что этим приборчиком что-то измеряю и проверяю.

Вдруг на крыльце появился Женька Точёный. Это был мальчишка года на четыре старше меня. Его отец работал на заводе, старший брат, по слухам, сидел в тюрьме, а мать, которую все звали Верка Точёная, была классной портнихой. Она обшивала всех женщин в округе и мужчин тоже. Я помню, что и моему отцу она сшила шикарную рубашку из тонкого белого полотна с маленькими складочками на груди.
 
Вообще, как я помню, у отца были только белые рубашки. Он работал начальником сборочного цеха на заводе, где, естественно, было много гари и копоти. Но отец каждое утро надевал под костюм белую рубашку и галстук. Можно представить сколько усилий надо было прилагать маме и бабушке в те времена, когда не было стиральных машин и порошков, были только корыто, стиральная доска и хозяйственное мыло. Но каждое утро у отца была свежая белая рубашка.

— Ну-ка, что это у тебя? -спросил Женька, -Дай посмотреть. Он взял приборчик в руки, повертел его, осмотрел со всех сторон, оценивая.
— Хочешь, фокус покажу? Смотри – вот так он есть, а вот так его нет.
Мой приборчик действительно куда-то исчез. Я не мог с этим смириться и начал наседать на Женьку.
— Женька! Отдай!
— Как я тебе отдам, если его нет? Он показал пустые ладони.
— Ты не хнычь. Попроси отца, он тебе ещё принесет, - сказал Женька и исчез.
Я не заплакал, но было очень обидно. Оказывается, эта обида сохранилась у меня на всю жизнь.

Женька, вообще, был моим злым гением. Однажды зимой в мороз на том же крыльце он предложил мне лизнуть дверную ручку.
— Ты знаешь, вообще-то, она сладкая. Не веришь? Попробуй.
Я кончиком языка прикоснулся к дверной ручке. В какую-то долю секунды язык намертво к ней примерз. Мои попытки отсоединить язык от ручки были безуспешными. Было очень больно его отрывать. Тут, конечно, если бы вышла бабушка с теплой водой в чайнике, она бы в миг отмочила мой язык от ручки. Но бабушки не было поблизости, и кричать слова я не мог, потому что рот был занят. Только «А-а-а», как в детской поликлинике, когда врач говорит: «Высунь язык и скажи а». Да и бесполезно было кричать – наша комната была в глубине барака. А Женька куда-то исчез.

Я приготовился, зажмурил глаза и оторвал язык от ручки. Закрыл рот и почувствовал солоноватый вкус крови, сплюнул ее на снег. На снегу образовалось красное пятнышко.
Язык зажил быстро, а обида на Женьку до сих пор сохраняется.
Но о самой-самой Женькиной подлянке я вспомнил особо.
 
***
В советское время было принято сдавать все важные объекты к праздникам. Самым главным праздником было седьмое ноября – Годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции. Вот и Стахановский поселок сдали к празднику. В этот поселок должны были переехать рабочие и служащие нашего завода из бараков. Не из всех, а, наверное, из двух.

В эти же дни празднично открывался построенный клуб завода «Трансмаш». Вместе с родителями я был на этом празднике. Был доклад, концерт, кукольный театр, а над сценой на красном полотнище была надпись «Да здравствует ХХХ годовщина Великого Октября!». Я уже умел читать и спросил отца: «Пап, а что это значит хэ-хэ-хэ великого октября?».
— Это значит тридцать лет римскими цифрами, - ответил отец.
— Понятно, - сказал я.

Стахановский поселок состоял из восьми кирпичных домиков на две семьи с отдельными входами. Семье доставалась одна комната, кухня, прихожая и веранда. Всё это в очень скромных размерах. Но это уже были не бараки. Одно только смущало. Стремясь сдать объект к празднику, а в Сибири в ноябре зима уже в полном разгаре, строители не дождались, когда высохнет кирпичная кладка, поэтому, когда в домики вселились жильцы и надышали влаги, стены изнутри стали покрываться густым инеем. Приходилось круглосуточно топить печку, но это мало помогало.

 Весной и летом строители стали устранять недоделки – провели электричество и водопровод, начали утеплять домики. Для этого на чердак насыпали толстый слой шлака. У нашего домика установили ленточный транспортер. Возле него в землю вкопали широкую доску, на которой укрепили рубильник и коробочку с двумя кнопками – чёрной и красной.

Рабочие действовали так: двое набрасывали совковыми лопатами шлак на ленту транспортера, а один на чердаке разравнивал слой шлака.
Вблизи от транспортера собралась местная малышня, с интересом наблюдая весь процесс. Когда рабочие, остановив транспортер, устроили перерыв на обед, малышня – мальчишки и девчонки облепили транспортер со всех сторон, залезли на ленту, пытаясь использовать её как горку.

В это время как бы ниоткуда появился Женька. Оценив обстановку, он обратился ко мне.
— А вот тебе слабо (с ударением на о) нажать вот эту кнопку, - сказал он.
— Да не слабо (с ударением на о), - сказал я и нажал на чёрную кнопку.
Естественно, транспортер пришёл в движение, и вся малышня, которая была на ленте, с громким визгом и криками устремилась на чердак, куда транспортер её сбрасывал по одному.

Вдруг кто-то крепко взял меня за ухо, а свободной рукой нажал на красную кнопку. Транспортер остановился, но рабочий продолжал держать меня за ухо. На громкий шум на веранду вышла бабушка. Рабочий словами, значение которых я тогда ещё не знал, объяснил бабушке ситуацию, особенно напирая на мои преступные наклонности.
— Во-первых, отпустите ребенка, - сказала бабушка.
— Во-вторых, он сделал это не нарочно, а по неразумению. Он мальчик хороший и больше никогда не будет так делать.

Рабочий отпустил моё ухо. В этот момент мне вдруг очень захотелось пописать. Я сказал: «Подождите минуточку!», отбежал за угол веранды, достал писулёк и начал писать. Пол веранды был мне «по шейку», поэтому моё туловище и процесс писания были скрыты от посторонних глаз, а голова участвовала в разговоре бабушки с рабочим, подтвердив, что я больше никогда не буду так делать.
Малышню благополучно спустили с чердака. Закончился обеденный перерыв. Транспортер снова заработал.

А Женька? Он вовремя исчез, а обида за то, что он вовлек меня в это происшествие осталась, как оказалось, на всю жизнь.

***
До седьмого класса наша средняя школа № 25 была мужской, то есть в ней обучались только мальчики. Но тут вышло Постановление Правительства о совместном обучении, и когда мы мальчишки в начале учебного года явились в класс, то обнаружили, что половина класса девчонки. Это было ново, необычно и как-то даже загадочно.

А в Алёну я влюбился сразу, наверное, с первого сентября. Помните фильм «Доживем до понедельника»? Там есть такой кадр: влюбленный мальчик неотрывно смотрит в затылок девочки, она оборачивается.

Станислав Ростоцкий снимал этот фильм в 1968 году. Не мог же он знать, что этот кадр существовал «в живую» более десяти лет назад в моей жизни. Алёна сидела за второй партой в среднем ряду, а я за четвертой партой у окна. Поэтому, так же как в фильме, у меня была прекрасная возможность смотреть на Алёну. В этом смотрении и заключалась моя любовь. Ощущение было такое будто я глубоко вдохнул и забыл выдохнуть. Я и в школу теперь ходил только для того, чтобы её увидеть. Прямо, как из письма Онегина Татьяне:
«Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днём увижусь я».

И еще об одном фильме. В те годы на экраны страны вышел фильм «Свадьба с приданным», а в нем звучала песня «На крылечке твоем каждый вечер вдвоем», которая стала гимном моей любви. Не было крылечка, не было свиданий и расставаний, а мелодия постоянно звучала в моей душе.

Чтобы привлечь к себе внимание любимой надо было совершать какие-нибудь подвиги или поступки. Однажды принесенной из дома большой булавкой на глазах у изумленной публики я проткнул насквозь ладонь. Это было совсем не больно. Надо было только сказать себе: «Это не больно». Алёна на мой «подвиг» отреагировала как-то спокойно, а другие девчонки назвали меня дураком.

 И еще свою любовь надо было как-то увековечить. В нижнем уголке оконного стекла в комнате родителей я обломком напильника нацарапал слово «Аля». Это слово на окне просуществовало несколько дней, а потом я подумал о том, что мама будет мыть окна и увидит надпись, спросит: «Это что такое?». Пришлось тем же напильником заштриховать её.

Через несколько лет уже другой девушке я написал стихи о любви, в которых были такие строки:
Знаю я в начале мирозданья
Средь суровых неприступных скал
Человек с едва проснувшимся сознаньем
«Я люблю тебя!» на камне высекал.

Какая в общем-то разница – на камне или на оконном стекле влюбленные увековечивают свою любовь.

Каждый день встречаясь в классе, нельзя было обойтись без контактов и разговоров на общие темы. Однажды такой темой стал роман Льва Толстого «Анна Каренина». Алёна высказала желание прочитать этот роман. А я высказал еще более сильное желание дать ей книгу, которая была в нашей домашней библиотеке. На следующий день я принес два томика Толстого, в один из которых вложил записку весьма дурацкого содержания: «Читай, но смотри не бросайся под поезд».

Однажды по какой-то учебной надобности я побывал дома у Алёны. Она с мамой жила в одной комнате в трехкомнатной квартире. Отец Алёны погиб на войне. Тогда было много таких матерей одиночек, как мама Алёны. В двух других комнатах жила полноценная семья с отцом, матерью и девочкой, нашей ровесницей, которую звали Валей. Она тоже училась в нашем классе.

Когда я пришел, Алёна мыла пол, не отрываясь от нашего делового разговора, а я, сидя на стуле, поджимал под себя ноги, чтобы не мешать ей.

Приближался мой день рождения, и у меня возникла идея пригласить на него Алёну. Неожиданно она согласилась прийти. Еще я пригласил Колю Гладких, с которым мы дружили и занимались фотографией. Я поставил в известность о таком мероприятии бабушку. Она что-то приготовила на стол. Вина, конечно, не было. Был компот и котлетки с картофельным пюре.

Мы поели, полистали семейные альбомы с фотографиями, послушали музыку с пластинок. Коля нас пофотографировал принесенным с собой фотоаппаратом. Всё это время мои младшие сестры подглядывали в щелочку приоткрытой двери. Как же, к их старшему брату на день рождения пришла девочка!

Так прошло четыре учебных года. А потом был выпускной вечер, и все начинали другую жизнь. Я поступил в медицинский институт, несколько мальчишек поступили в политехнический, кто-то пошел работать. Алёна поступила в педагогический на математический факультет. Но тут произошла какая-то интересная ситуация. Часть абитуриентов, теперь уже студентов, по договору отправили в Псковский педагогический институт. Алёна попала в их число.

В первые годы после окончания школы мы, несколько человек, еще встречались на летних каникулах. Ездили за город на велосипедах, ходили на Обь купаться и загорать. Там я увидел Алёну в купальнике. И что? Да ничего. Всё было, как в школе. Я просто смотрел на неё. Вот такая была эта любовь.

***
Но новые подвиги я пытался совершать. Одним из таких «подвигов» была попытка прокатить Алёну на машине, что в то время далеко не всякий юный ухажер мог себе позволить. Все началось с того, что у моего отца появилась машина «Москвич-402». То есть он восстановил её из рухляди, купленной по дешевке. Машина выглядела, как новенькая – тёмно-зелёного цвета, блестящие ободки фар, бамперы и колпаки на колесах. Учитывая, что в то время личный автомобиль был большой редкостью, отцовский «Москвич» производил впечатление.

В то лето я сдал на права и стал законным автолюбителем. Алёна приехала к своей маме на каникулы, наша компания снова встретилась, и я предложил Алёне и Валерке Гусеву покататься на машине. Они, конечно же, согласились.

Попросив у отца разрешение воспользоваться автомобилем, утром следующего дня я ожидал своих пассажиров в условленном месте. Поехали. Была прекрасная погода, весело урчал мотор, Алёна сидела на переднем сиденье рядом со мной. Я был счастлив.

Мы отъехали от города километров двадцать. Вдруг машину повело вправо. Я остановился на обочине, вышел из машины и увидел, что спустило правое заднее колесо. Какие проблемы? Я сейчас быстро поставлю запаску, и мы продолжим своё путешествие. Не тут-то было. Запаска оказалась проткнутой. Вспомнил, что отец об этом меня предупреждал. Накануне он наехал на гвоздь, но не успел починить колесо.
 
Не беда! В багажнике оказалась целая камера, которой можно заменить проткнутую. Поддомкратив машину, я снял колесо я попытался его разбортовать. Не зная, что это надо делать специальной монтировкой, я принялся разбортовывать колесо большой отверткой и молотком. Это стоило неимоверного труда и, вероятно, могло бы засчитаться в качестве небольшого подвига. Сменив камеру, я уже довольно легко забортовал колесо, мы с Валеркой накачали его, поставили на место и попытались продолжить нашу поездку.

Однако судьба посмеялась над нами. Через пару сотен метров машину снова повело вправо. Правое заднее колесо, то, которое мы чинили, снова оказалось спущенным. Мы снова подкачали его, но уже не рискнули ехать дальше. Я развернулся, и мы начали движение в сторону города, через каждые несколько сотен метров подкачивая колесо.

В то время среди автолюбителей взаимопомощь была развита, гораздо больше, чем сейчас. Увидев нас на обочине, остановился водитель самосвала ЗИЛ и спросил: «Нужна помощь?». Мы попросили его подкачать колесо. У него в машине был компрессор, и водитель за минуту накачав наше колесо «под завязку», пожелав нам успехов, уехал. А мы продолжили своё циклически-периодическое продвижение в сторону дома.

В очередной раз нашей вынужденной остановки остановился старик на легковушке такой же старой, как и он, с предложением помощи. Оценив нашу ситуацию, старик достал из багажника своей машины тюбик резинового клея и заплатку для камеры. Я снова снял колесо, разбортовал его отверткой, достал камеру. Старик осмотрел её, нашел маленькое отверстие, зачистил камеру наждачкой, смазал клеем, подождал немного и приклеил заплатку. Он, видимо, торопился и не стал ждать, когда мы смонтируем и накачаем колесо. Он и так уже потратил на нас много времени. Мы по отдельности и хором поблагодарили замечательного старика, смонтировали, накачали и установили на место колесо. Поехали.

А машину опять заносило вправо. Правое заднее колесо, которое мы починили с помощь доброго старика, снова было спущено. Мы снова подкачивали его и немного ехали. Это уже походило на кошмарный сон, в котором всё время повторяется что-то страшное, и надо лишь проснуться, чтобы кончился сон, но проснуться никак не удается.
 
И всё-таки нам удалось добраться до Кордона, где практически за городом была конечная остановка трамвая. Я попросил Алёну и Валерку зайти к нам домой и рассказать родителям о нашем путешествии и проблеме. Домашние телефоны, как и личные автомобили, тогда были ещё далеко не у всех.  А я остался ждать отца.
Отец приехал на трамвае, подошел к машине, поддомкратил её, снял колесо, достал из багажника две монтировки (оказывается, они там лежали!), разбортовал колесо, вынул камеру, залез рукой в покрышку и поискал там пальцами, что-то нашел, посмотрел внимательно на это место снаружи покрышки, достал плоскогубцы и выдернул небольшой ржавый гвоздик. Потом достал из кармана тюбик с резиновым клеем и резиновую заплатку, нашел на камере маленькую дырочку, зачистил камеру наждачной бумагой, смазал клеем, подождал немного и приклеил заплатку. Перед тем, как заправить камеру в покрышку, он еще раз рукой тщательно проверил внутри, не осталось ли там еще одного гвоздя. Потом накачал колесо, поставил его на место, убрал домкрат и сел за руль. Я сел рядом, и мы поехали домой. За всё это время отец не сказал ни слова. А я чувствовал себя, как провинившийся щенок.
Это было последнее лето моих встреч с Алёной.

А тогда весной в седьмом классе…

***
— Бабушка, а может так быть, что обида помнится, а имени обидчика и его лицо я не помню? – спросил я.
— Конечно может быть. Ведь обида в твоей душе живёт, а человека, который тебя обидел, может, уже и на свете нет, и все его забыли, – ответила бабушка.
— Хорошо. Тогда обидчик будет просто «он».

Помню серенький день в марте того года, когда я учился в седьмом классе. Мы встретились с ним в скверике у двадцать пятой школы. Он переросток, двоечник и второгодник, как бы сейчас сказали, из неблагополучной семьи. Я тщедушный отличник в пальтишке, из которого уже давно вырос.
— Говорят, ты Алёну любишь? – нависая надо мной, спросил он.
— Да люблю, – смело сказал я.
— А я вот сейчас тебе шмазь сделаю, – и он растопыренными грязными пальцами небрежно провел по моему лицу от лба до подбородка.
 
В то время я не знал значения слова «шмазь», но почувствовал, что это что-то мерзкое, отвратительное, и у меня перехватило дыхание. А он спокойно пошел своей дорогой.
Я пришел домой и два раза умылся с мылом. Ощущение мерзости не проходило. Прошло много лет, но даже сейчас при воспоминании об этой встрече у меня по спине пробегают мурашки.

***
Нахлынувшие воспоминания о тех обидах больших и маленьких, которые были нанесены мне разными людьми за всю мою жизнь, наполнили мою душу и сделали её похожей на дождевую тучу. Я уткнулся лицом в бабушкины сухонькие коленки и заплакал. Слезы ручьем текли в фартук. Бабушка шершавой ладонью гладила меня по лысой макушке и приговаривала: «Поплачь, внучек, поплачь».

Всё когда-нибудь кончается. Слезы тоже закончились. На душе стало светло и спокойно. «Вот и славно», - сказала бабушка.

 Она привстала, и я увидел в подоле её фартука шарик величиной с небольшое яблоко. Это были мои слезы. Бабушка быстрым движением смахнула шарик, и он рассыпался на отдельные капли, которые дождем устремились к земле.
— Ну, ты простил своих обидчиков?  - спросила она.
— Простил, - сказал я. Бабушка одобрительно кивнула головой.
Мы молча посидели какое-то время.
— Бабушка, а можно мне повидать родителей? – спросил я.
— Так их здесь давно уж нет. Конечно, они, как и все люди, нагрешили за свою жизнь, но и много сделали добрых дел. И знаешь, какое самое главное? Они произвели тебя на свет, выкормили, выучили и воспитали. Это им зачлось. Я знаю, ты тоже делаешь добро людям, может быть, ты встретишься с родителями потом, когда придет время.

***
Вдруг какая-то неведомая сила схватила меня за шиворот (именно такое было ощущение, хотя на мне не было никакой одежды) и бросила в черную дыру, затянутую белесой пленкой. Не было туннеля и каких-то звуков.

— Просыпаемся, больной! – услышал я показавшийся знакомым мне голос. Я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной анестезиолога. Лицо было в перевернутом виде. Я сделал умственное усилие, чтобы привести его в нормальное состояние, и тут у меня случился когнитивный диссонанс. Анестезиологом был Вася Локшин. Я вижу его живым, хотя точно знаю, что он умер тридцать лет тому назад.

— Вася, ты? Но ведь ты давно умер! – вскричал я пока еще слабым голосом.
— Ну, и что? – спокойно вопросом на вопрос ответил Вася.
Я впал в ступор. Дело в том, что у Васи еще в детстве диагностировали аневризму аорты. Родители возили его в Новосибирск к профессору Мешалкину, но он тогда не порекомендовал операцию, сказал, что мальчику надо подрасти. Вася так и рос с аневризмой. Она ему как-то не мешала. Он даже спортом занимался, не тяжелой атлетикой, конечно, но бегал, играл в футбол. В общем, был вполне нормальным юношей, и в силу обаятельности и открытости характера пользовался успехом у девочек. Он и на теплоходе, когда мы плыли из Новосибирска в Завьялово, успел завести знакомство с двумя девушками.

Он закончил медицинский институт и работал анестезиологом в Краевой больнице, женился на хорошей девушке, у них родился ребенок, но однажды совершенно внезапно, как это бывает при аневризме, он умер. Это случилось более тридцати лет тому назад.

И вот теперь он будит меня после операции и спрашивает: «Ну, и что?». Было от чего сдвинуться умом.
Вдруг как бы издалека я услышал «Дедушка, просыпайся!». Это был голос Максима. «Просыпайся, дедушка! Давай в прятки сыграем», - уже более явственно повторил он.
Дорогой, мой любимый Максимчик! Боже мой! Так значит это всё мне приснилось? И операция, и туннель, и Белая студия, и бабушка, и её замечательные отбивные из райских яблочек?
Но Вася не исчез. Он молча смотрел на меня и улыбался.

***
Операционная сестра подошла к окну и распахнула его. Внизу на лавочке сидела женщина, похожая на мою Любу. Нет, именно моя Люба сидела на лавочке. Она встрепенулась: «Ну, что? Как?». Операционная сестра жестом пригласила её зайти в хирургический корпус.