Деды

  Мне не повезло: своих дедов я в живых не застал. Дед по  матери через полгода после женитьбы попал под репрессии. Было ему тогда  всего двадцать лет.   О рождения дочери – моей мамы он так и не узнал,  формулировка была: «десять лет без права переписки». На двенадцатый год после его ареста бабушка снова вышла замуж. Вскоре началась Великая Отечественная война. Материного отчима призвали сразу. В первом же бою под Киевом он пропал без вести. Больше бабушка замуж не выходила.
  Дед по отцу умер ещё до Войны, успев народить шестерых детей – трёх девочек и трёх мальчиков. Одна девочка умерла в раннем возрасте, двое сыновей, моих дядьёв, погибли на войне: один при обороне Москвы, другой в оккупации ещё подростком. Я как-нибудь отдельно напишу об этом. Мой отец прошёл всю Войну. Двоюродный брат отца в конце жизни засел за мемуары. Детей у него не было и свои записи он передал нам с братом. Там было много о войне – пойдя рядовым он демобилизовался майором с целым иконостасом наград.  Было также о его семье и других жителях деревни. Немного было и о его дяде  Гавриле - моём деде. Я эти места выбрал, немного подредактировал и оформил как отдельные рассказики, которые здесь и помещаю. Надо сказать, что из воспоминаний моей бабушки, Елизаветы Ивановны, и отца Григория Гавриловича я создал для себя образ моего деда Гаврилы как весёлого, незлобивого человека, - любителя порассуждать и пропустить рюмочку. Дядя Лёша в своих мемуарах добавил ещё красок. Некоторые черты деда Гаврилы я вижу в своём отце и даже в себе.

Ганя, по прозвищу Гаврила-солдат.

Из трёх братьев он был  младшим. Трудно сказать, из каких соображений исходил его отец, давая двум своим сыновьям одинаковые имена. Говорили, что он повздорил с попом и тот, в отместку, назвал  младшего одинаково со старшим. Родственники, чтобы их различать, еще в детстве  прозвали их Ганя-старший и Ганя-младший, а после того, как младший побывал на Первой мировой войне, его прозвали Гаврила-солдат. Прожил он сравнительно недолго - всего сорок девять лет.
Как Гаврила в ученье был и женой  обзавёлся.
  Жизнь Гани проходила по наезженной для подмосковной деревни колее.  В одиннадцать лет посадил его отец на телегу и отвёз в Москву, в ученье. По традиции семейное кузнечное ремесло и кузницу наследовал старший сын, средний уже были отдан в люди, и  младшего Ганю отдали  его хозяину - столяру-краснодеревщику. По достижению взрослости, отец вызвал его в деревню и женил на бойкой и весёлой племяннице жены старшего сына. Лиза, Елизавета Ивановна Погодина из деревни Космынка, росточка была небольшого, кругленькая, курносая, краснощёкая, светло-русая, с  пухленькими короткими ручками и яркими голубыми глазками. Их медовый месяц длился всего-то три дня, на которые отпустил его хозяин. Среднего брата отец женил ещё раньше: проезжая через соседнюю деревню, увидел девку, которая наклонясь мыла крыльцо. Будучи впечатлён, разузнал чья она и заслал сватов.  В дальнейшем, как и все мастеровые, братья приезжали к женам только два раза в год: на Пасху и на Рождество. На эти праздники хозяева давали  трёхдневный отпуск.

Как Гаврила на войне не погиб.

  В первую мировую Ганя был отправлен на фронт в сапёрную часть. Рыл окопы, строил убежища, возводил  на передовой проволочные заграждения. Работали ночью, чтобы немцы не расстреляли в упор. Там то он и попал под газовую атаку. Кожа на его лице навсегда стала зеленовато-жёлтой а белки глаз желтовато-красными. Долго он валялся в госпиталях и в самом плачевном состоянии был переведен в Москву, где его, умирающего, отыскала тётка Василиса и перевела в Солдатенковскую, ныне Боткинскую, больницу, в которой она  работала санитаркой. Как утверждали родственники, если бы не она, Ганя непременно бы сгиб, а так хоть и до конца не выздоровел, но на ноги встал и трёх сыновей ещё после этого  народил.

Как Гаврила хозяйство вёл.

  Мастерская по производству мебели, где они работали до войны, закрылась. В Москве началась безработица, и они подались в деревню к отцу и жёнам. Жить в одном доме, в тесноте под жёсткой отцовской опекой было не сладко, и встал вопрос о разделе. Дяде Гане отломали из дома лучшую, сосновую, светлую избу и поставили посреди деревни, рядом с пожарным сараем. Ему достались также: лошадь, корова, овцы и куры.  Но хозяином Гаврила-солдат был плохим. Он не понимал деревенской жизни и не был к ней приспособлен. Ему пришлось учиться пахать, сеять, боронить, молотить. Если бы не энергичная жена – Лиза, постоянно понукавшая его, хозяйство давно бы развалилось и пошло прахом. От неё он прятался в доме брата. Любил лежать под лавкой, куря огромные “козьи ножки” с отравляющим самосадом от которого чихала кошка, повторяя вслух:  «Вот, побывал я на войне- отравили меня!»

Как Гаврила людям помогал.

 К чести его, ни злобным и мстительным, ни коварным, ни сварливым он не был. Безукоризненно честный, добрый, бессребреник он задаром делал отличные гробы всем умершим в деревне. Сделал пюпитр  для огромной книги Псалтырь и сам читал его над покойниками. А вот четвёртую ножку к столу, за которым собиралась семья, так и не сподобился сделать до самой своей смерти, как ни понукала его ежедневно жена. Стол, если на него опирались, перекувыркивался и всё, что на нём было: посуда, знаменитые Лизины лепёшки и всё остальное летело на пол.

Как Гаврила в деревню въезжал.

 Когда он, пропустив шкалик, ехал из Каменки или из Москвы, то перед въездом в свою Свистуху, на горке, вставал в телеге во весь рост, нахлёстывал кнутом своего смирного, слабосильного меринка, Мишку и орал диким, высоким голосом на всю округу:
 - Алюра! Алюра! Алюра!
От плохого корма у мерина было отвисшее до земли брюхо, не мог он ни бегать, ни скакать, однако, катившаяся под гору, телега толкала вперёд, кнут жёг спину и Мишка начинал шевелить ногами быстрее, чем обычно. Этот короткий пробег изнурял его полностью и он, растопырив ноги, останавливался, не доехав до дому. Теперь уже ни кнут, ни крики не могли стронуть его с места. На крик  спешила со скалкой в руках жена, с визгом прогоняла с телеги “лихого” возницу и, взяв под уздцы, уводила мерина в свой двор. Так повторялось много раз. Мужики насмешничали, бабы качали головами: -Опять чудит Гаврила-солдат! А ребятишки хохотали и , передразнивая Ганю, тоже кричали: -Алюра!

Как Гаврила лыко драл.

 За что бы он ни брался, получались одни курьёзы. Однажды тётя Лиза послала его в лес Михайлиху, там поближе к Ярцеву росли липы.
 -Поди, наруби лип. Обдерём их на лыко - мётлы связывать.
Мётлы - это дополнительный приработок для мужиков, особенно в зимнюю пору. Дядя Ганя послушно поехал, привёз целые сани брёвнышек и, входя в избу, хвастливо закричал:
 -Лизутка! Я лыко привёз. На три года хватит!
 Он внёс пару бревнышек в избу, и когда они оттаяли, принялся обдирать кору. Она не отдиралась. Понюхали, а это и не липа вовсе, а рябина.
  -Что же ты, статуй деревянный, в лесу родился, а липы отличить не можешь. У-у-у так бы и убила! -трясла она скалкой, - Все теперь смеяться станут.
 И верно, хохотала вся деревня и округа.

Как Гаврила кур накормил.

  В другой раз дело вышло совсем худо. Под престольный праздник Троицу, послала Лиза мужа в Москву продать мётлы и привезти необходимые припасы и гостинцы к празднику. Он действительно что-то закупил, но среди покупок неожиданно оказался неполный куль с бурой. Какие-то прохиндеи надсмеялись, всучили буру вместо соли, заверив, что бура солонее, надо только хорошенько растолочь. В субботу он уже катил с горы со своим кличем. Опять повторилась история с мерином. Тётя Лиза согнала его с телеги, но в честь праздника сильно не ругалась.
 -Смотри, Лизутка, какую я соль дешёвую купил! Солонее настоящей!
Тётя Лиза заглянула в куль, да так и ахнула.
 -Ты что, идол, наделал! Разве можно такую чёрную на стол подавать. Убирай её с глаз моих куда хочешь.
Дядя Ганя небрежно бросил куль на крыльцо, отчего бура просыпалась.
 -Завтра соберу. Устал сегодня.
А назавтра был праздник, съехались гости. Вдруг кто-то крикнул:
 - Пошли смотреть! Ганя кур рубит!
Там уже собралась толпа. Глазели, как дядя Ганя с топором в руке, на единственной ступеньке своего крыльца, как на эшафоте, обезглавливал кур. Ярким оперением выделялся казнённый красавец петух. Оставшиеся в живых куры, обезумев, махали крыльями. Ганя хватал их и отправлял под топор. Горка тушек росла. Прибывшие из других деревень подвыпившие мужики гоготали, дети плакали. Лизавета со слезами ругалась - семья лишалась яиц, одного из самых важных деревенских продуктов. Оказалось, куры, бродя утром по двору, узрели рассыпанную буру, наклевались и стали дохнуть одна за другой. Смех стоял на всю округу. Проезжавшие по шоссе специально останавливались  и расспрашивали, где живёт хозяин, что кур бурой накормил.

Как Гаврила козу купил.

 Однажды на Ганю нашел очередной припадок хозяйственной деятельности, он где-то приобрёл маленького козлёнка, привёз домой  и с порога заявил:
 -Вот тебе, Лизутка, козочка. К осени подрастёт. Молоко для ребятишек  будет давать пользительное! Присмотревшись, Лизавета накинулась на мужа:
 -Чёрт ты безглазый, это же козёл!
Козлёнок оказался бойким, игривым. Подружился с деревенскими ребятишками и те научили его бодаться: вставали задом, а козлёнок бил их головёнкой. Ребятишки хохотали, козленок снова разбегался и бодал их. Шли дни, козленок превратился в молодого сильного козла с мощными рогами. Теперь он стал настоящим наказанием, гонялся за ребятишками, больно бил их рогами, сшибал  с ног. Они стали бояться его и обегали стороной. Тогда он переключился на женщин - те ходили мимо пожарного сарая на ручей за водой. Разбежится, ударит под зад, баба - в одну сторону, вёдра с коромыслом - в другую. Сколько раз бабы приступали к Гавриле:
 -Продай ты своего козла или зарежь! Мочи нет, как боимся. Или на козу обменяй хулигана.
Гаврила отвечал:
 -Я его как производителя буду использовать. Ко мне из других деревень будут коз приводить, козёл будет их огуливать, а я - денежки брать.
Электричества тогда в деревнях не было. Сидели вечером при керосиновых семилинейных лампах. Керосин экономили и, погасив свою лампу, уходили к соседям на посиделки. Играли в карты, лото, шашки, пели, а чаще всего рассказывали всякие жуткие истории о колдовстве, мертвецах, леших, русалках, кикиморах и прочей нечистой силе. Особенно часто беседовали о привидениях. Это и не удивительно, Свистуха окружена глубокими оврагами, рядом лес, река, болото. Самым страшным местом считалось Поздняково в километре от деревни. Там справа от дороги  овраг, слева -  Гужино болото. На этом месте, в овраге, какой-то мужик удавился, один пастух неизвестно от чего помер,рядом на шоссе троюродного брата, Виктора, застрелили на охоте, ивлевскую бабку Ненилу сбило автобусом, мисирёвского мужика Митьку, пьяного, переехал грузовик. Бабы ходили туда только вместе, а мужики старались как можно быстрее миновать его. Ещё боялись Шиховского луга, где ярцевский мужик сбросил с саней с косогора бабу Аришу, которую обнаружили только весной, когда растаял снег. Когда речь заходила о привидениях, Гаврила-солдат возбуждался, вылезал из облюбованного под лавкой места, садился на пол, махал руками, тряс бородёнкой и, перебивая говорящих, пытался рассказать о своих встречах с нечистой силой. Однажды, после таких разговоров он возвращался домой и на своей крыше увидел силуэт существа с громадными рогами, бородой и копытами. Гаврила, что было сил, завопил:
 -Чёрт! Чёрт!
Живший напротив него шестопалый Никанорыч потом раасказывал, что Гаврила-солдат трижды прочитал молитву “Да воскреснет бог и расточаться врази его”. Однако “привидение” не исчезало. Тогда Ганя с криками “караул” подскочил к висевшему буферу и забил в набат. Набат - страшное дело, в него бьют, когда увидят пожар. Поэтому жители мигом повыскакивали, прибежали к пожарному сараю, спрашивая, где горит. Сорвавший от крика голос Гаврила только показывал на крышу и повторял:
 -Чёрт! Чёрт!
Мужики посмотрели и захохотали:
 -Какой чёрт. Это же твой козёл!
Поругал народ Ганю за напрасную тревогу и разошёлся по избам, а происшествие это получило огласку по окрестным деревням от Рогачёва до Москвы. Свистуха “прославилась”, проезжающие останавливали лошадей и расспрашивали:
 -Где это у вас черти на крыше завелись?


Как Гаврила печку топил.

  Мой брат, Ваня, в молодости был большим озорником. По проторённой козлом дорожке он как-то забрался на дядину крышу и закрыл трубу стеклом. Утром Лизавета затопила печку. Дым вместо того, чтобы идти в трубу повалил в избу.
 -Ты, что, чучело скалебяканное, сырых дров вчера принёс! - Заругалась она на мужа. Выбросили дрова, принесли другие - та же история.
 -Может труба засорилась?
 Посмотрели в трубу, засунув голову на шесток - всё в порядке, небо видно. Дым заполнив избу и сени , повалил на крыльцо. Лизавета завыла в голос, дети заплакали, Гаврила снял с киота икону и с молитвой трижды обошёл с ней вокруг дома. Собрался  народ. Бабы крестились. Дашка, жена Андрея Ивановича Птицына, упала наземь, стала биться и выкрикивать. Ваня не ожидал такого результата своей проделки и сильно испугался. Дружки, знавшие правду, стали его ругать и он, насмелившись, крикнул:
 -У вас стекло на трубе!
Мигом залезли, убрали - дым пошёл куда надо. Гаврила с дубиной бегал по деревне и орал:
 -Где этот фулюган, Ванька!
А тот убежал в Мисирёво и неделю, пока всё не улеглось, не показывался.
 
Как Гаврила склад охранял.

 Даже когда вырос и стал гулять с девками, Ванька не оставил своих привычек. Когда в Свистухе был организован колхоз, Гаврилу, в дополнение к его обязанностям пожарника, определили колхозным сторожем, выдав берданку, которую мужики тут же прозвали “перданкой” и один-единственный самодельный патрон. Гаврила заважничал и каждый вечер, гордо закинув голову, маршировал через всю деревню к объектам охранения - молотильному сараю и зернохранилищу. Вот тут-то Ваня и устроил своему дяде проверку. Парней в деревне наросло много, развлечений никаких и решили они Ганю напугать. Сначала было засомневались, мол хоть и один у него патрон, а вдруг стрельнет? Ваня успокоил:
 -“Перданка,” в углу сарая стоит. Давайте подкрадёмся и порох из патрона высыплем!
Так  и сделали, подкрались и часть пороха высыпали. Распределили роли и, дождавшись, когда Гаврила, напившись дома чаю, прошествовал на свой пост, разом с двух сторон застучали в ворота сарая и грубыми голосами закричали:
 -Грузи зерно на телеги! Где кинжал? Сторожа режь!
Гаврила начал читать молитву, но вспомнив о ружье, завопил:
 -Стой! Стрелять буду!
Парни захохотали:
 -Тащи верёвку, вешать будем!
-Господи помилуй! Взаправду стрельну! - Крикнул Ганя и нажал на курок. “Перданка” пшикнула, оправдав своё прозвище. Дробь высыпалась из ствола и запрыгала по твёрдому полу. Гаврила бросил ружьё, выскочил из сарая и залёг в картошке.
Парни, увидев это, зашевелили ботву и заорали ещё страшней. Гаврила пришёл в полный ужас.
Вскочил и с криками:
 - Караул! Убивают! - ворвался в деревню и забил в набат. Сбежались мужики и когда Ганя как мог объяснил, что бандиты зерно воруют, бросились к сараю. Встретив там своих парней и разобравшись в чём дело,  скверно облаяли шутников и, пообещав переломать им рёбра, с матерками разошлись по домам. Так , благодаря жестокой шутке племянника, была подорвана репутация Гаврилы, как сторожа и солдата.

Как Гаврила семью от голода спас.

В самом начале тридцатых годов в стране наступил голод. Не обошёл он стороной и Свистуху. У матери ноги стали, как две тумбы. Дед умер. Весной тридцатого умер отец. Кормить нас было некому, выручал только огород. Голодала и многодетная семья Гаврилы-младшего. Однажды вечером жители Свистухи увидели, как с Ивлевской горы спускалась “парочка”: впереди - Гаврила,  а за ним, шатаясь из стороны в сторону, низко понурив голову, спотыкаясь плелась настоящая гора костей.
 -Что это ты тащишь?  - спросили мужики.
 -Это строевой конь, по имени Ипатий, - ответил Гаврила.
 -Какой это конь, настоящий одёр. Вон кости во все стороны торчат! Зачем он тебе? В колхоз не возьмут,
 даже шкуры не снимешь!
 -Ничего, я его вылечу!
Надо сказать, что к этому времени лошадей у мужиков уже не было. Каких-то сдали в колхоз, а большинство пошло за четверть цены (всё не даром!) шкуродёрам. Сколько ни мазал Гаврила дёгтем сплошную рану на спине Ипатия, или, как его прозвали в деревне, Одра, тот  не выздоравливал и лишь ещё больше худел. К осени травы не стало. Прокормить такую громадину стало невозможно и Гаврила его зарезал. Шкуру закопал, мяса  не было. Он порубил кости топором, принёс жене и сказал:
 -Вари!
Та положила мослы в чугун и поставила в печь. Варила с утра до вечера, но кости никак не хотели вариться и лишь распространяли удушливый запах конского  пота и псины, а из чугуна шла густая жёлтая пена. Рано или поздно, на другой день мослы упрели и семья, зажимая носы, уселась за свой трёхногий стол и с отвращением принялась за еду. Как ни противны были старые кости, Лизавета научилась их варить, и мало-помалу Одёр был съеден.  Из -за  этого конеедства к семье дяди Гани в деревне сложилось брезгливое отношение. Стало считаться предосудительным заходить в их дом. Гаврила, единственный из деревни, повидав  во время войны чужие края, наблюдал, как мусульмане едят конину. Видимо, он сделал для себя из этого выводы и во время голода, добывая где-то ещё лошадей, кормил ими семью. Деревенские же, как бы ни голодали, не только не следовали его примеру, но, наоборот, надсмехались и оскорбляли. Так Гаврила сохранил семью - шестерых здоровых и красивых телом и лицом детей. Умер он от воспаления  лёгких в тридцать четвёртом, когда голода уже не было.