Непокрённость. Блокада Ленинграда

О, Ленинград, застывший в янтаре
Немыслимой, нетающей зимы,
Ты— колокол, гудящий в январе
Набатом леденеющей Невы.
Ты — ангел, уронивший на ладонь
Не крошку хлеба — крошку синевы,
И в этой сини — тлеющий огонь
Осатанелой, мертвенной молвы.

Как странен жест руки, что тянет ввысь
К высокому, нездешнему окну
Свою свечу, свою худую кисть,
Свою последнюю, живую тишину.
И метронома маятник-резец
Чеканит шаг по жилам площадей,
Где каждый камень — раненый пловец
В пучине нечеловеческих ночей.

О, эта музыка! Седьмая! Как она,
Прорвав эфира хриплую метель,
Встаёт, растёт, божественно-больна,
И падает на смертную постель,
И вновь встаёт, чтоб доказать, что дух —
Упрямей плоти, голода и тьмы,
Что он — единственный, недремлющий пастух
Средь замерзающей, отчаянной паствы.

И девочка, чей облик невесом,
Как первый снег, как саночек фанера,
Везёт в бидоне стылый окоём
И веру — не последнюю, а - Веру.
Она не плачет. Слёз скупое серебро
Застыло где-то в глубине гортани.
Она везёт не воду, а добро
Своей души, на самой смертной грани.

Непокорность — это не гранит,
Не бастионов грозная ограда.
Она в зрачке испуганном горит,
Она  — дыханье. Больше и не надо.
Она — в тетрадке, где дрожит строка,
В усмешке губ, иссохших от безводья.
О, Ленинград, твоя тоска —легка,
Как пух одушевленного безгвоздья.

И ты стоишь. Несокрушим. Не смят.
И смотришь в вечность, строг и молчалив,
Сквозь свой туман, сквозь свой блокадный яд,
На шпиль Адмиралтейства положив
Всю  тяжесть неба, всю печаль земли,
Всю нежность тех, кто выжил и воскрес,
Чтоб ангелы не плакать не могли
Над красотой твоих бессмертных месс.