Чингисхан

Голос русича:
Навел на нас Бог поганых за умножение грехов наших. Пришли с полночья, от земли, где солнце восходит лево, а реки текут вспять. Не люди — туча со стременами. Воздух стонал от ржанья их косматых коней, стрелы их — словно саранча машущая, тьму творящая дню. Городов наших не брали — стирали, как жернова мелют. Камень на камне не оставляли, имена градов в погибель обращали. И ставили на месте том знамя свое — копье с конским хвостом, скинь. Знак, что место сие впусте стало. Погаными звались, ибо говорили бесовским языком и креста на себе не носили. Хлеб наш ели, дочерей наших поимали, богов наших поругались. Бич ведь Божий были за грехи наши, плеть волосяная. От них оставался только ветер да пепел, да трепет в костях, что и доныне лежит. Просыпается в метелицу, когда ветер дует с полуночной стороны. Чингис? Нет. То был толмач смерти. Язычник, молящийся Вечному Синему Небу, попиравший кресты и образа, и везший перед собою на телеге бурхана своего войлочного, страшнее всех святых наших.

Голос китайского мандарина:
Северный варвар, демон, сломавший Ось Небес и затмивший Мандат Неба. Принес не войну — великий хаос, изнанку Поднебесной. Орды его — словно тайфун из плоти и железа, смевший армии, крепостные стены и тысячелетние династии. Сжег книгохранилища, переплавил колокола в наконечники стрел, заставил ученых мужей, сюцаев и цзиньши, быть погонщиками вьюков. Был анти-императором: там, где мы воздвигали Великую стену, он её разрушал; где мы писали историю яшмовыми иероглифами, он вписывал её клинком. Но, Сын Неба, позволь смиренному слуге заметить… в хаосе его была ужасающая, звериная эффективность. Его почтовые станции, ямсы, работали быстрее лучших наших курьеров. Установил Великую Ясу, простую, как удар топора, и страшную в исполнении. В его ставке судили за кражу коня и за измену одинаково. Был он великой карой, бедствием, наведшим свой, чудовищный, но железный порядок. Он не правил Поднебесной. Он поставил её на колени, завязал глаза страхом и заставил служить своему урагану.

Голос персидского мудреца:
О, Хафиз, не пой — рыдай! О, Фирдоуси, разорви струны! Твой «Шахнаме» сожжен, а герои твои распилены надвое мечами тех, кто не читал. Пришло Око Заххака, Сын Ясы, Пожиратель Равнин. Цветущие города, что были жемчужинами в короне Ирана, он сравнял с землей и посеял ячмень для коней своих. Рвы наполнил головами ученых мужей, воздвиг башни из черепов до самых небес. Он не воевал. Он удобрял землю для нового посева. Империя его, кровавый цветок, выросла на костях наших. Сыновья его и внуки — лишь бледные тени его жестокости. Огнем был, что жжет не для тепла, а по природе своей. Проклятием и концом времен звали мы его, но в тайных записях признаем: он был Законом. Единственным Законом. И первая статья его гласила: «Сильный прав, ибо силен. Остальное — лишь ветер и красивые слова».

Голос арабского ученого:
Аллах акбар. Он был испытанием, ниспосланным за наши распри. Рассыпал халифаты, как рассыпают глиняный дом. Но, дивное дело… минаретов не касался, если город сдавался без боя. Выслушивал мудрецов, даже наших. В ставке его бок о бок сидели христиане-несториане, буддийские монахи, знатоки нашего закона. Закон его, Яса, был выше любой веры, законом власти и дороги. Создал на окровавленных землях мир, пусть мир страха, но мир. После него по призрачным дорогам его державы караваны шли в безопасности. Не был верующим в нашем понимании. Был он выше веры. Бог его, Вечное Синее Небо, был лишь высоким сводом над бескрайними владениями его.

Голос европейского монаха:
Пресвитер Иоанн! Где же ты? Вместо него пришел он. Царь-Антихрист. Звали его Татарин, из Тартара. Воины его — псы-людоеды, дети магов и демонов. Несли с собой чуму, мор и ужас имени, которого мы и выговорить не могли. Был бичом Божьим, но таким страшным, что сама мысль о нем выжигала веру в сердцах. Концом света в седле был, предвестием Апокалипсиса. И даже смерть его не принесла покоя, ибо родила слух, что лишь спит он, и однажды наследники его вновь хлынут на нивы наши, чтобы завершить начатое.

Голос монгольского старца:
Опять вы про старого Чингиса? Как про огонь, что горит далеко. А у огня есть очаг. Вы про пламя. Я про очаг.
Степь тогда… великий голод. Не трава — пыль. Род на род, как волки в одной тесной яме. Овец твоих угонят — дети умрут. Дядю твоего убьют — ты двоих ихних убить должен. Вечный круг. Мы в нём задыхались.
А он пришел и сказал: Всё. Вы теперь один род. Мой род. И тот, кто после этого своего тронул — плохо кончил. Не от злобы. От суровой правды. Иначе бы мы за ним не пошли. Надо было показать — новый закон. Закон железный. Закон хана.
Он дал нам тишину. Не мир, где все братья. А такую тишину, где не слышно криков соседа за холмом. Где можно спать, не положив под голову лук. В первый раз за много жизней.
Отец отца моего мог гнать отару от Великой реки до Снежных гор и знать — его не тронут. Не потому что все стали святыми. А потому что за каждой овцой его стояла тень того человека. И все это знали.
Вся мудрость его — не в походах. Те — дело. Дело было здесь. Он нас собрал в один кулак. А кулак, чтобы не разжался, надо ударить. Вот и ударил — во все стороны. Вынес наш вечный внутренний гнев за порог. А здесь… осталась суровая жизнь. Где знаешь, что можно сеять хлеб, растить детей, хоронить стариков в своей земле, а не под копытами чужого набега.
Великий ли он? Да, для нас. Как велик бывает ледник, что перегородил бурную реку. Жестокий? Да. Но жестокость его была правильной. Как правилен бывает нож, которым режут болезнь. Больно, страшно. А иначе — смерть всем.
Вы ищете в нём хана или черта. А он был хозяин. Суровый, несправедливый, но свой. Он не дал нам богатств. Он дал кое-что выше. Порядок. И возможность просто жить на этой земле. И мы его за это… не любили. Приняли. Как принимают суровую зиму. Как часть этой степи. Самую твердую её часть.
Тень его длинная. До сих пор чувствуется. Не как страх. Как старый, въевшийся в землю солончак. Горький. Но наш.