Баллада о пепле, стали и корзине у колодца 1 часть

Стояла Русь — не в золоте, не в шуме,
А в запахе ржаных, спокойных дней,
В медлительной, задумчивой раздуме
О жизни, вере, памяти людей.

Здесь утро шло с туманом по оврагам,
И вечер клал ладонь на плечи крыш,
Здесь колокол был словом, а не флагом,
И каждый дом умел хранить тишь.

Но степь дышала жёстко и тревожно,
И ветер нёс копытный суховей.
Там шли набеги — быстро, осторожно,
Как ночь без звёзд и жалости своей.

Где проходили — выгорала трава,
И птица забывала высоту.
Так тьма, не подбирая слов, сперва
К границе подступала, как к кресту.

В селе у тихой, узкой переправы
Рос юноша — не знатен, не богат.
Он знал весло, топор, закон и право
И цену слов, что вслух не говорят.

Отец его ушёл в былые годы,
Мать крест несла, не жалуясь судьбе.
Он рано понял: человек — не всходы,
А корень, что держится в земле.

Он не искал ни славы, ни похвал,
Но встал в дружину — просто, как дышал.
Когда на щит ладонь свою клал,
Он знал, за что и почему стоял.

Не ради князя, злата и венков —
За двор, за печь, за детский смех в сенях,
За тех, кто молча ждал его шагов,
За Русь, что спит у Бога на руках.

На зорьке вывели людей в дорогу:
Кто мог — в леса, кто к рекам, кто в овраг.
Но путь не всех довёл до бережного бога —
Кто слаб был, кто остался просто так.

И грянул бой. Не сразу — с тишины,
С натянутых, свистящих луков.
Потом — удар, как треск сухой сосны,
И мир пошёл, как будто оступив.

Кони рвали землю, падал снег из пепла,
Мечи звенели — звонко и глухо.
Он бился там, где жизнь висела слепо
На тонкой нити выдоха и вдоха.

Он встретил первого — удар навстречу,
Щит в щит, и гул пошёл по всей груди.
Он сбил с седла — не вспомнил лица,
Лишь тяжесть шага, кровь и хрип в пыли.

Второй пошёл — короче, злее, ближе,
Клинок скользнул, задел ему плечо.
Он стиснул зубы, стал ещё недвижней
И встал, как будто вырос за мгновенье вдвое.

Кругом кричали — не слова, а боль,
Ломался строй, и небо падало вниз.
Он видел, как воин, рядом с ним,
Рухнул на землю, оборвав свой приз.

Он подхватил товарища, держал за плечи,
А тот дышал, как будто через сон,
И прошептал — не про войну, не месть,
А имя сына… и умолк потом.

И что-то в нём тогда перегорело —
Сознанье: если падать — то потом.
Он бился дальше — молча, без отчаянья,
Как будто стал он камнем и крестом.

Он резал путь сквозь визг и скрежет стали,
Ладонь скользила — кровь мешалась с пылью.
Он бил наверняка — не для морали,
А чтобы тьма не хлынула всесильем.

Он видел, как враг падал на колени,
Как хрип рвал грудь, как тухнул дикий взгляд.
И не было ни злости, ни сомнений —
Лишь шаг вперёд, лишь выстоять, лишь встать.

Меч вылетал, ладонь немела к ночи,
Щит был разбит, как прежняя судьба.
Он дрался так, как будто сам был прочерк
Меж жизнью, смертью, небом и собой.

Когда стихал последний крик над полем,
И кони уходили в чёрный дым,
Он шёл сквозь трупы, стиснув сердце волей,
Уставший, целый, страшно молодой.

Он шёл меж хат, где пепел вместо хлеба,
Где стены — тень, где имя — просто звук.
И тишина была тяжёлой, слепой,
Как после крика, вырванного вдруг.

У старого колодца, у обрыва дня,
Где раньше смех плескался, как вода,
Он увидал корзинку — без огня,
Она дрожала… тихо… как беда.

Он замер. Мир стянулся в узкий круг.
Корзинка шевельнулась… не шутя.
Он понял всё без слов, без крика вдруг:
А там…