Магнит и иголка

               
       Собственную жизнь никогда нельзя ругать, даже если она получилась такой, что не отыскать нигде врага, которому ты ее не пожелал бы. Ты должен быть благодарен за то, что она у тебя есть, от своего первого крика до последнего хрипа или стона – это как у кого получилось. И твердо запомни: она – не твоя, и ты ей не хозяин. Тебе просто дали возможность появиться на свет и выполнить нечто, для чего ты и был предназначен. А твоей она называется для удобства и простоты, ну и немного что бы польстить тебе. Тебе ее дали попользоваться, в тебя ее вдохнули, и ты стал Божьим творением, и Он будет всю эту жизнь наблюдать за тем, как ты это делаешь. И хоть она и не принадлежит тебе, но отвечать за нее ты будешь как за свою. И вот простой вопрос, не требующий ответа: неужели ты думаешь, что человек, т.е. ты, произошел от обезьяны в результате эволюции? Ты что, с этим согласен?
             
          Проскочило отпускное лето, и такое, и « бабье». И вот я снова среди участников областного семинара молодых литераторов. И старшие опытные товарищи, кто из нашего Томска ( не могу удержаться и не назвать их фамилии : В.Е. Афонин, В.П. Макшеев, А.И. Казанцев, Т.А.Каленова, В.Д. Колупаев), кто - из Новосибирска ( Г.М.Прашкевич), а кто и из Москвы ( был "десант" представителей от журналов "Молодая гвардия" и "Юность"), разбирают наши незрелые опыты, пытаясь просеять их сквозь сито объективной критики.  В нашей группе прозаиков разномастный народ.И внешне,и по возрасту, и по манере поведения, и по подаче себя, любимого.
   Кряжистый, крепкий на вид и на словцо водитель самосвала, с рабочими руками и крепким рукопожатием ( сразу уважаю людей, которые не подают изнеженно вялую ладонь, а крепко жмут твои пальцы и смотрят в лицо, а не мимо),  несколько сту-денческого вида парней ( оказались с филфака местного универа), женщина, по виду – домохозяйка,но гораздо опытнее нас, пишущая и уже публикующая сказки для детей. Парень, пытающийся показать окружающим, что он – взрослый уже мужчина, с негустой бородкой, любящий доставать из нагрудного кармана недешевого пиджака богато выглядевшую трубку и вроде бы отстраненно играющий ею.Несколько ребят, похожих на м.н.с., в очках, галстуках, основательно подготовившихся к семинару - с  общими тетрадями на 96 листов для конспектов. Ваш покорный слуга, прилетевший на семинар набраться ума-разума с самого северного, нефтяного, краешка области (лететь пришлось два часа).Я был самым младшим в нашей группе, "мальком", как сказал обо мне один из маститых местных авторов. И был еще он - человек, отличающийся от всех нас.
        Он был немногословным товарищем. Но это не была напускная, для "имиджа", немногословность, это оказалось его сутью. Простенько,без изысков одетый ( в "самопальные" джинсы Монтана и самовязанный свитер),в перерывах  не «стреляющий" модные сигареты у других, показывающих свою некую обеспеченность, участников - он просто не курил, видимо, болели легкие, он покашливал и кутался в самодельный вязаный шарф, словом, он не вызывал особого пиетета. Тем и притягивал. Он был мудрее всех нас. Это чувствовалось даже в том, как он молчал.
  Он был старше всех нас лет на 10-15. На одном берегу этой возрастной  пропасти копошились мы, на другом молча и значительно сидел он. Мне с моего берега поду-малось, что так приятно греющее душу название ( или временный наш статус) »моло-дой литератор» для него почти неуместно. На наших разборах он больше слушал, чем говорил, на выступлениях экзальтированных товарищей он даже немного усмехался в усы. Так, не обидно совсем, а как может усмехаться опыт над молодостью, словно говоря: « Я это уже прошел, это мне знакомо…» И весь его вид нес в себе непонят-ную для меня тоску и сожаление. Его редкие высказывания об услышанном рассказе были точными и интересными мне своей не совсем привычной трактовкой, для аргу - ментации и подтверждения своей мысли  он любил использовать цитаты малознакомых или вовсе  не знакомых мне авторов. Причем упоминал он их имена просто и естест-венно, словно был лично с ними знаком,а вовсе не для того, чтобы "покрасоваться" своим многознанием. Хотел ли я узнать этого человека поближе? О, да. И я с замиранием сердца и страхом ждал, когда дойдет очередь разбирать мои опусы и что скажет о них именно он. Порядок разбора был следующий:сначала о прочитанных про-изведениях высказывались мы, после нас говорили свое веское окончательное слово маститые товарищи.
 
                На разборе моих по-детски наивных рассказов он сказал о том, что наивность здесь к месту и что в ней живет искренность. Он был единственным из семинаристов, кто так сказал. Те строили свои словесные оценочные конструкции посложнее и позабористее, показывая уровень своей литературной подготовки, полученных знаний и знакомства с нужными терминами и понятиями. А он высказал свое мнение, основываясь на личных ощущениях  и впечатлениях. В его словах не было ни филологии, ни философии, ни привычных отсылов в стороны критики. Он высказал свое мнение так, как один человек может сказать это другому человеку. По-человечески. Просто, без лишней зауми. И мне многое стало понятно. Причем именно так - с человеческой, читательской точки зрения, человеческого восприятия услышанного он говорил и о работах других семинаристов.Надо ли говорить, что именно его слова о моих "писульках" понравились мне больше других. Хотя опытные товарищи неожиданно для меня умудрились найти в них даже нечто, вполне пригодное для возможной публикации - подборку моих рассказов вроде как взяли для журнала "Молодая гвардия". Теперь я думаю, что этому могли поспособствовать некоторые факты из моей комсомольской и трудовой биографии. За окнами ведь цвел ярким цветом "социалистический реализм".
     Мы познакомились и после окончания занятий пошли гулять по осеннему Томску. Он зябко ежился в стареньком драповом пальто.Разговор наш был похож на скрипучую телегу с кривыми колесами – вроде бы и едет, но кое-как,  с натугой –я не знал, как начать говорить о том, что лежит на сердце, более того - я стеснялся говорить об этом,  он же словно присматривался ко мне и ждал. А потом я, словно решившись наконец прыгнуть в холодную воду, с пылом и жаром молодости начал выкладывать ему свои планы, задумки, сюжеты, приключившиеся со мной истории.Он , не перебивая, слушал раздухарившегося юнца и изредка скупо и малоэмоционально говорил о литературе, о писательстве, о предназначении, о правильности выбора и твердости в пути… Иногда он оживлялся и глаза его загорались огнем. Теперь я понимаю, что это были отблески былых пожарищ. Мы находились на разных уровнях понимания жизни, и опыт этой жизни у нас был разный…
             Незаметно мы дошли до его дома. Он предложил зайти в гости, я с радостью согласился. Зашли в магазин, я купил чего-то к чаю. В небольшой «двушке» нас встретила его жена и две дочери-погодки. Мы познакомились, я рассказал о себе,  потом мы пили на кухне душистый чай с печеньем, а после чаепития он позвал меня в другую комнату. В маленькой комнатке, служившей и спальней и кабинетом, на самодельных деревянных полках, уходивших под потолок, стояло множество книг. Такой библиотеки я в своей жизни еще не видел. Книги на немецком, английском, испанском, итальянском языках. Оказалось - он читает их в подлинниках. Сейчас самостоятельно осваивает итальянский. Я не мог понять, зачем ему это самомучительство? Он достал папки с рукописями. Написано им было в ту пору немало: на несколько книг стихов и прозы. Знакомые буквы складывались в слова, и как-то по особому волновалась душа, неожиданные образы кололи сердце и оставались там жить. Странные, непривычные для нашего времени монологи, мысли героев, их поведение рождало встающие перед глазами картины других времен, и ты словно был там… А.Македонский, Сократ, Бисмарк, еврейский раввин из Освенцима, русский солдат, сметливый, не смотря на молодость…По страницам его рукописей бродили разные люди и текли разные времена. Одинокий и влюбленный Байрон;  невенчанная жена Рембрандта Хендриксен несет свет в его жизнь; Макиавелли, мастерски говорящий о силе, уме, хитрости, привязанности и никогда – о любви; И даже такие гадкие люди и персонажи, как чета Геббельсов. И он, автор, родитель. Он всегда рядом, но чуть позади или сбоку. Он видит их, своих героев, знает, что они чувствуют, думают, но умеет молчать. Пусть говорят они. Сказанные ими слова характеризуют их , а совершенные поступки еще больше. И верилось, что они могли говорить и вести себя именно так. Я не знал, как назвать это: фантастика? Но фантастика это Уэллс, Ефремов, Стругацкие, тот же Прашкевич или Колупаев. Прозаические миниатюры? Цвейг, Бунин, Гоголь, Чехов. Историческая проза? А. Толстой, Федоров, Брагинский, даже Пикуль. И никак не вязалось прочитанное и увиденное – а там были еще и иллюстрации, сделанные им же – с бушующим на дворе соцреализмом, с ударной комсомольской стройкой и пятилетними планами. Это была совсем другая жизнь.Она была словно сама по себе,не заморачиваясь ни о соцреали-зме, ни о коммунизме, ни о капитализме, не думая об Анджеле Дэвис или о ком-то еще, она существовала независимо от того, признают факт ее рождения и существо-вания или нет. Она просто была, как данность, от которой не от вернешься. Вот тебе и книги на разных языках в домашней библиотеке….
            Этот человек не мог не вызвать в моем неопытном сердце восхищения. Он притянул меня, как магнит притягивает иголку, не спрашивая разрешения и не прилагая к этому никаких усилий, просто и естественно. В глубине души я считал себя бунтарем и в своих опусах подпускал это качество в характеры персонажей. Но я не думал, что можно писать с видимой легкостью и простотой, и вызывать этим ощущение революционности, когда знакомые, казалось бы, от носков до шляпы персонажи или понятия ведут себя совсем не так, как мы привыкли от них ожидать.
       Я понял, что я попал и пропал. Меня это и обрадовало и насторожило… Я был молод,довольно дерзок, амбициозен и глуп. Я знал, что зерно, из которого сделан хлеб, растет в поле. Омывается дождями и обдувается ветрами.Его клюют птицы и хотят съесть коровы. Но мне не надо было его выращивать – я мог просто пойти в магазин и купить буханку. А ему был интересен путь от зерна до буханки. Поэтому глаза его были грустны и мудры. И горели совсем другим огнем. Мой огонь был сродни только занявшемуся, разгорающемуся, мечущемуся под порывами ветра и вот –вот готовому потухнуть, его же огонь горел уверенно и твердо и его невозможно уже было погасить.
     Когда он рассказал мне о своих "творческих планах" - я был ошарашен и сметен тем, что услышал. Он отправил В.Каверину( с каким же упоением я читал "Двух капитанов" в недавнем еще своем детстве!) свои рукописи, между ними завязалась переписка, маститый автор обещал ему оказать содействие в публикации произведений, но...но...но... Его первая и единственная книга "Травы чужих полей" была опубликована в Томске посмертно. Он умер от двустороннего воспаления легких. И сразу вспомнились и его покашливания, и самодельный шерстяной шарф, который он не снимал даже во время семинара, и его тоненькое, не по погоде, драповое пальтишко. Было ему всего 37. Писатели и поэты в России умирают не только от пули или от водки.
  Звали его Михаил Орлов.
  Вениамин Каверин в память о нем написал повесть "Силуэт на стекле."
           Почему я решил написать об этом человеке и о его воздействии на меня именно сейчас, спустя не одно десятилетие? За прошедшие годы яркость восприятия могла ведь и потускнеть, некоторые детали подзабыться, охватившие меня тогда ощущения новизны и свежести уйти и стать чем-то привычным и обыденным - как это бывает в жизни.  Время от времени я беру в руки его единственную изданную книгу и перечитываю ее. И мне порой кажется,что я снова оказываюсь в небольшой комнате типового дома где-то возле Комсомольского проспекта, и меня, сидящего в потертом кресле, с трех сторон окружают уходящие под потолок самодельные деревянные пол - ки, населенные книгами на разных языках, и Миша по памяти, изредка заглядывая в рукопись, рассказывает мне о кресле Бисмарка, и о серебряной амальгаме, и о дру-гих, на вид простых вещах, в глубине которых, словно косточка в сливе, спрятан смысл. И мне становится понятно, что среди многого прочего, что я успел узнать от него и с его помощью за недолгое время нашего знакомства, что я смог разгля-деть, обнаружить, найти и поднять на тропках, на которые меня направил он, одним из самых ценных, а, возможно, и самым ценным и значимым является понимание таких простых и понятных истин, как : НИКОГДА НЕ ЖАЛЕЙ СЕБЯ И НИКОГДА НЕ СДАВАЙСЯ.
   Тогда, много лет назад, я, будучи молод, поверхностен в суждениях и непрохо - димо глуп, столкнувшись лицом к лицу с такой посвященной и бескомпромиссной жизнью, после некоторых размышлений решил, что я потянуть такую жизнь не готов. Нет у меня на это сил. И моя жизнь поехала совсем по другому маршруту. О том, что я струсил, я не мог признаться даже себе.Отговорок было придумано великое множество. Повторять их не буду - любой из вас может их назвать сам. А теперь вот, пройдя большую часть своей жизни всякими затейливыми путями, поплутав по болотам и чащам, я, наконец-то, выбрел на нужную тропинку. И не только собираюсь по ней пойти, но уже иду. Я в пути. И, как говорится в пословице, "Осилит дорогу идущий". Конечно же, это возможно только с Божьей помощью.
               
январь 2026.