Тринадцать дней сеньора Бистио

Вторую жизнь — яркую и долгую, — я провёл на Кубе. Во мне не чаяла души моя прекрасная донья Исабель. Я отчётливо помню её внимательные усталые глаза цвета светлого опала, её серебристые волосы, аккуратно уложенные в пучок, её загорелое лицо с сетью морщинок, но не от тяжёлой работы, а от художественных мыслей и улыбок.
Когда в порту появились длинные, укрытые брезентом грузы, военная техника и советские солдаты, она пила чай на веранде в компании почётного профессора гаванского университета, Мигеля, и рассказывала ему свой загадочный сон, в котором где-то обронила свой медальон с фотографией покойного мужа и так и не нашла, потому что проснулась.
В то утро я сидел на полу и наблюдал за влетевшей бабочкой. Она порхала от полки с книгами на испанском к полкам с книгами на французском и на латыни, потом на фоне репродукций Веласкеса и Гойи, фотографий университетских коллег, пожелтевших афиш.
Дом доньи Исабель был её крепостью и музеем. Как и Мари из Кёнигсберга, она преподавала, но не немецкий язык в средней школе, а историю искусств и испанскую литературу Золотого века. Сервантес был её любимым писателем. Дон Кихот — любимым персонажем. А я — любимым котом, и звали меня сеньор Бистио. Да! Не просто Васька, а сеньор Бистио! Я жил в старом колониальном особняке в районе Ведадо с пожилой преподавательницей университета, и ничто не предвещало беды, если не брать во внимание сон моей хозяйки.
Ранее мне трудно было оценишь мир по достоинству. В моём мирке пахло преимущественно кофе, сигарами, морским бризом и жасмином, а вот когда появлялся запах страха, тогда я многое осознал и переосмыслил.
Я был умён и наблюдателен. Я знал все дворы, все лучшие места для сна на солнце и в тени. Я знал всех уличных торговцев, всех булочников и цветочниц. Словом, я был счастлив до того момента, как по улицам разлился запах мазута и пота от тысяч новых бородатых солдат в зелёной форме.
Дон Педро из сувенирной лавки сказал сыновьям, что повстанцы на Малеконе роют траншеи, и я пошёл на разведку. По дороге я слышал, как донья Луиза шепталась с сыновьями о советских баллистических ракетах, об угрозе ядерной войны, а ещё вчера они весело обсуждали комедию «Развод по-итальянски» с Марчелло Мастроянни в главной роли.
У меня шерсть встала дыбом, когда я своими глазами увидел, как на пустыре, где ещё вчера пели птицы, устанавливали зенитные орудия. Кубинские ополченцы и советские солдаты стояли плечом к плечу. Они вершили историю. Мне оставалось только наблюдать, и я наблюдал, пока один молодой советский парень по имени Алексей не заметил меня. Он был высоким и ходил так ровно, словно нёс на голове томик Сервантеса, как делала это донья Исабель для поддержания безупречной осанки. Его руки пахли колбасой. Не то чтобы я сходу разрешил ему себя погладить, но между нами словно вспыхнула искра, а вскоре возникла и особая связь.
На следующий день я снова пошёл к Алексею, и узнал, что он родом из Сибири, у него есть жена, трое детей, он их очень любит и скучает по родному дому, по соснам, снегу и морозам. Мы ели странную жесткую колбасу, а мне было так страшно думать о судьбе моей доньи Исабель, о судьбах всего города, всего мира, что я невольно вспомнил молитву Деве Каридад дель Кобре, и просил её не допустить непоправимого. Алексей читал «Отче наш». Он тоже чего-то боялся. Два разных языка, один и тот же страх.
На смену тишине пришёл гул низколетящих самолётов. Земля дрожала, были отчётливо слышны глухие удары. Алексей говорит, учения.
Лай собак вынудил меня вскочить на первое попавшееся дерево, но дрожь земли передавалась каждой ветке, и я понимал, что в это страшное время я нужен своей хозяйке. Позже мы дрожали с ней вдвоём, укутавшись в плед на захламлённой ящиками с книгами веранде. Она слушала радио и тихо плакала, я прислушивался к дрожи земли от проезжающих танков.
Люди сошли с ума. Птицы, что пели на пустыре, умолкли. Наш сосед Карлос, который раньше играл на гитаре во дворе, теперь судорожно сжимает винтовку, но у него есть невеста и они мечтали о большой семье. А если завтра мы все умрём, то и его мечта не осуществится, и моя, и моей любимой доньи Исабель, и Алексея из Сибири, и вообще всех людей, живущих на планете, и мне стало ещё больнее смотреть на всё это и молчать, ибо меня всё равно никто бы не понял.
Атмосфера становилась невыносимой. Я не мог найти себе места. От мучительного ожидания конца света даже воздух сделался другим — густым и тяжёлым, и я снова пошёл на разведку.
Я сидел на невысокой ветке катальпы — макаронном дереве, рядом с позицией Алексея, и смотрел на происходящее, не веря своим глазам.
Всё кипело приготовлением к тотальному самоуничтожению, а Алексей вдохновлённо рисовал сибирскую тайгу и показывал другим солдатам снежных барсов, отдалённо похожих на меня. Я спустился посмотреть поближе. Алексей показал мне блокнот и грустно сказал: «В Сибири сейчас зима, а здесь так жарко. Жарко и страшно. Американские самолёты постоянно летают…» Его рука задрожала, и мне захотелось завыть от непереносимого ужаса. Алексей тоже боялся.
Вскоре к зенитной установке подбежал ещё один солдат и сообщил о сбитом над Кубой американском самолёте разведчике. Пилот погиб.
Мой солнечный, гостеприимный остров стал эпицентром мировой ненависти. Донья Исабель не вела светских бесед, никого не приглашала в гости, только слушала радио, слушала и едва дышала. Она говорила: «американцы будут бомбить советские базы здесь, у нас на Кубе, будет ядерный взрыв, и не останется ничего живого на Земле…»
Слава Богу, обошлось. Этот ужас длился 13 дней. Чёртова дюжина. А потом напряжение начало спадать. Дон Педро из сувенирной лавки сказал сыновьям, что боги услышали наши молитвы и политики договорились. Донья Луиза с уверенностью твердила всем и всякому, что советские ракеты точно увезут. Наш сосед Карлос устроил музыкальный вечер под открытым небом, он играл на гитаре, а его невеста светилась от счастья. Мигель, почётный профессор гаванского университета, пригласил мою любимую донью Исабель в театр, и она тоже светилась от счастья.
Я всю ночь думал об Алексее. Каково ему? Привезли ракеты. Теперь надо увозить… И увезли.
Перед отъездом Алексея я снова был там, на ветке макаронного дерева. Алексей снял меня, как ватой набитую игрушку, и на прощание прижал к своей богатыркой груди. Мне тоже хотелось обнять его, но  моим коротким лапам это не под силу. Я слышал, как билось его сердце. Он тоже был счастлив. Счастлив, что скоро вернётся в свою родную Сибирь к жене и детям.
Уходя, Алексей натянул между веток макаронного дерева свою тельняшку, и получился удобный полосатый гамак.
— Прощай, товарищ! У тебя тут солнце! Живи и наслаждайся видами на родное море! А меня ждёт родная Сибирь!
Возвращалась привычная жизнь. Но что-то изменилось навсегда. Я стал вздрагивать от далёкого гула самолётов, и мне как будто не хватало Алексея. Я качался в полосатом гамаке, пахнущем махоркой и чужой, далёкой тайгой, и представлял, как его встречают родные…
Конец света не наступил, но мир мог закончиться навсегда и для всех. Что я хотел этим сказать, друг? А то, что нужно ценить мир и наслаждаться каждым мгновением!