Знакомый Енот

Поезд, потом тряский автобус, потом — знакомый поворот, и шум разом остался где-то далеко позади, словно кто-то выключил его. Машина грузно взбиралась в гору, а он уже чувствовал кожей — вот оно. Воздух, еще прохладный, пахнет хвоей, нагретым за день камнем и соленой свежестью моря. Он всегда приезжал сюда как больной на исцеление — из шумного, суетливого города, выжатый до последней капли, с пустотой внутри вместо творчества.

Дача, низкая, деревянная, почти утонувшая в зелени дикого винограда и папоротников, ждала его. Ключ скрипнул в замке, и его встретил знакомый запах — старых книг, сухого дерева и тишины. Не мертвой, а живой, насыщенной, будто сама тишина здесь была наполнена жизнью.

Он снова слышал их голоса. Не тот приглушенный, металлический гул, что стоял в его городской квартире — гул машин, лифтов и чужих жизней за стеной. Здесь, на даче, голоса были другими. Они были древними, чистыми, и они звали его.

Он не спал первую ночь. Сидел на веранде, курил и слушал. Сначала казалось, что вокруг абсолютно ничего нет. И лишь потом слух, отвыкший от тишины, начал улавливать шелест листьев, треск сучка под чьей-то лапой в чаще, невнятный пересвист птиц. А потом это началось. Сначала далеко-далеко, в глубине темного ущелья, одинокий, леденящий душу вопль. Ему в ответ — другой, ближе. И вот уже вся ночь наполнилась пронзительным, тоскливым хором. Шакалы. Они пели свою вечную песню луне и звездам, и в этом диком хоре была какая-то первобытная правда, от которой по коже бежали мурашки. Он не боялся. Он завидовал этой дикой, необузданной свободе.

Утром он спустился к морю. Не к ухоженному пляжу с шезлонгами, а к своему, каменистому, куда редко кто доходил. Лазурная вода билась о валуны, отполированные до идеальной гладкости тысячами штормов. Он садился на теплый камень, и городской панцирь на душе медленно, с треском, начинал трескаться и осыпаться.

А потом приходили они. Строфы. Они не рождались в муках, не высиживались долгими ночами под светом настольной лампы. Нет. Они накатывали, как волны. Вдруг, среди абсолютной тишины, когда он смотрел на алый шар солнца, садящегося в море, рождалась строка. Совершенная, готовая. Он едва успевал записывать их в потрепанный блокнот, который всегда был при нем. Это был небывалый взлет творчества, состояние, граничащее с опьянением. Город высасывал из него все соки, а это место — возвращало с лихвой. Здесь слова обретали плоть, а мысли — кристальную ясность.

Ночью, когда хор шакалов умолкал, он выходил на лужайку перед домом и закидывал голову. И тут его настигало второе чудо. Миллионы, миллиарды звезд рассыпались по-черному, бархатному небу. Небо было таким огромным, таким бесконечным, что он чувствовал себя крошечной песчинкой. Но не потерянной, а… частью этого всего. Частью вечности, которая смотрела на него с небес и шептала ему свои истории. Ему оставалось лишь записывать.

Он знал, что рано или поздно придется вернуться. К шуму, к суете, к обязательствам. Но теперь он знал и другое: он будет стремиться сюда снова и снова. Потому что это место было не просто точкой на карте. Это был его внутренний магнит, единственный источник, где его иссохшая душа могла напиться и снова обрести голос. И этот голос, усиленный тишиной гор, подхваченный воем шакалов и одобренный миллиардами звезд, был настоящим.

***

Вечер выдался на удивление тихим. Даже шакалы, обычно начинавшие свой хор с первыми звездами, сегодня молчали. Он сидел на старой плетеной качалке на веранде, вглядываясь в проступающие сквозь сумерки очертания громадной сосны, и пытался поймать ускользающий ритм стиха. В руках у него был карандаш и блокнот, но слова не шли, оставалось лишь смутное, но навязчивое ощущение чего-то важного, вертящегося на кончике языка.

Вдруг из-за зарослей ежевики послышался шорох и мерный, спокойный топот. Он вздрогнул, вынырнув из творческого ступора. На тропинке, ведущей к его дому, показался высокий, сутуловатый мужчина в просторной рабочей рубахе. Это был Николай Иванович, сосед с крайней дачи, старый лесник, вышедший на пенсию и живший здесь круглый год.

— Огня не найдется? — голос у Николая Ивановича был низкий, хрипловатый, как скрип старого дерева.
— Николай Иванович! Конечно, — поэт потянулся за зажигалкой, лежавшей на столике. — Проходите.
Сосед приблизился к веранде, но внутрь не стал подниматься. Прикурил длинную, толсто скрученную «козью ножку», щурясь на закат. Его лицо, испещренное морщинами, напоминало карту этих мест.
— Снова к нам, значит, — не спрашивая, а констатируя факт, произнес он, выпуская струйку дыма. — Отдохнуть от вашей городской суеты?
— Не то чтобы отдохнуть… Скорее, подышать. И поработать.
— Работать? — Лесник усмехнулся, — Это который раз в день на море смотреть и по звездам ночью голову крутить? Хороша работа.
В его словах не было упрека, скорее, спокойная, доброжелательная ирония человека, который знает цену другому труду — физическому, понятному.
— По-своему работа, — улыбнулся поэт. — Иногда и она дается нелегко. Вот сижу, никак не поймаю нужную строку.

Николай Иванович помолчал, втягивая дым. Где-то в чаще крикнула сова.
— А вы не ловите. Она ж не рыба, чтобы ее ловить. Она, строка-то ваша, как зверь лесной. Сидит где-нибудь в буреломе, на вас смотрит. А вы тут с карандашом наперевес — так она до утра просидит, не выйдет. Расслабьтесь. Послушайте, как тут тихо-то. Шакалы, смотрите, даже молчат сегодня. Чувствуют, наверное, что вы тут важное что-то задумали, мешать не хотят.
Они стояли в тишине несколько минут. Сосед докурил самокрутку, аккуратно потушил о подошву сапога.
— Спасибо за огонь. Не мешаю?
— Да что вы, нисколько.
— Ну ладно. А насчет строки не парьтесь. Она, когда вы про нее забудете, сама выйдет к воде напиться. Вы тут смотрите в оба. — Он сделал шаг в сторону тропы, но остановился. — Кстати, еноты те ваши, полосатые, опять мусор вчера раскурочили. Я им сетку сверху натянул, камень придавил. Вы уж проверяйте, плотно ли прижимаете. А то они хитрые, щелк-скок — и готово.
— Спасибо, Николай Иванович, обязательно проверю.
— Ладно. Спокойной ночи. И с работой вашей… удачи.
— И вам.

Лесник растворился в сумерках так же бесшумно, как и появился. Поэт остался один, но ощущение одиночества куда-то ушло. Его странным образом успокоили простые слова соседа. Он отложил блокнот и карандаш в сторону, откинулся на спинку кресла и просто смотрел, как последняя полоска заката тает над гребнем гор.
И тогда, ровно как сказал Николай Иванович, она и вышла. Строка. Тихая, ясная, законченная. Он не стал сразу хвататься за карандаш. Он просто запомнил ее, позволив ей жить в пространстве еще несколько мгновений, как дикому, но доверчивому зверьку, вышедшему к воде напиться.

Он отложил блокнот и карандаш в сторону, откинулся на спинку кресла и просто смотрел, как последняя полоска заката тает над гребнем гор. Тишина стала абсолютной, густой и бархатной.

И вот тогда это началось. Сначала одинокий, иссохший вопль с другого склона ущелья. Ему тут же ответили два других, ближе. И через мгновение ночь разорвала на части дикий, пронзительный хор. Шакалы вышли на свой ночной ритуал, и их голоса, полные тоски и дикости, заполнили собой все пространство от гор до моря…

Продолжение следует.