И лампа не горит...

Я джинн, а ты – очей моих услада
Единственная, но сейчас, увы,
Зовет хозяин лампы, значит, надо
К нему лететь огнем сверхзвуковым.

Придумал он последнее желанье,
И я смотрю немного свысока
На жадное нелепое созданье:
«Что? Золота добавить полмешка?»

Я хохочу и извиваюсь вихрем,
А он, вспотев от похоти, сказал:
«Хочу ее!» - и все на рынке стихли,
И кровью налились мои глаза.

Я мог бы львом терзать его в пустыне,
Но сказанный приказ необратим.
И я, ничтожный раб, свою богиню
Принес на площадь прямо перед ним.

Он был доволен моему смятенью,
Распахивая рук полукольцо,
Но женщина моя без размышлений
Ему брезгливо плюнула в лицо.

Ответ глупца был инстинктивно скорым:
Клыки оскалил шелудивый пес…
Я прозевал удар меча, которым
Он рану ей смертельную нанес.

Конечно, я убил его на месте
Но у меня осталась на руках
В одежде окровавленной невеста
С надеждою и ужасом в глазах.

На площади, прервав толпы молчанье,
Взмолился я, сжав лампы медь в горсти:
«Прошу, одним пожертвуйте желаньем -
Вы можете еще ее спасти!»

У лампы сразу стало сто хозяев
И был народ безлик, но многоуст:
«Мне золота! Алмазов! Горностаев!»
А взгляд любимой становился пуст…

Я чувствовал: живое тело стынет,
И ангел смерти прилетит вот-вот.
Я плакал золотым дождем в пустыне,
Где некому сказать ей: пусть живет.

Где каждый, совесть насадив на вертел,
Нес золото, не оглянувшись, прочь.
Где в темноте лишь я и ангел смерти -
Перегорела лампа в эту ночь…