Беневша 42 глава

Халил показал Мураду короткую дорогу в село своего кунака.
Рассказал, что тому срочно нужен чабан, и расхвалил Мурада,
как он целый месяц один пас отару и сберёг каждую овцу.
Кунака звали Рашид. Он быстро согласился — найти хорошего
чабана в горах было делом нелёгким. Аул, где он жил, Мурад знал
приблизительно. По большой дороге — день пути, а по прямой, через
хребет, часа три, если не сбиться. Но это «если» в горах весило
больше всего. Тропы здесь были коварны, раздваивались незримо и
уводили в глухие ущелья. Даже зная направление, добраться по
прямой было немыслимо — не равнина, где шагаешь ровно. В туман же
и местные терялись. Потому Халил всё тщательно обрисовал на земле
заострённой палкой. Но случилось именно то, чего Мурад боялся.
Он пошёл не той тропинкой, в тумане ничего не было видно,
и упёрся в скалу.
Подъём начался круто. Вместо тропы — осыпающиеся склоны и каменные
плиты, на которые приходилось карабкаться, цепляясь пальцами за
трещины. Воздух стал разреженным, в висках застучало. И вот,
взбираясь на очередной уступ, Мурад услышал тихий, жалобный звук.
В небольшой расщелине, на крохотном выступе, лежал раненный дикий
козлёнок. Его большие, тёмные глаза были полны страха и боли.
На ноге зияла рваная рана, уже облепленная мушками.
Сердце Мурада сжалось. Оглядевшись, он сорвал несколько жёстких
листьев подорожника, размял их в ладонях до сока и, сдувая насекомых,
вытер грязь с раны и приложил к воспалённому месту. Не раздумывая,
сорвал с рубахи рукав и туго перевязал животное. В кармане оставались
кусок хлеба и сыра, который ему дали на всякий случай. Он и это не
хотел брать: думал, что за три часа дойдёт, а то что хлеб в дороге
ещё никому не мешал, не пришло в голову. Он, уже чувствуя пустоту в
желудке, скормил хлеб козлёнку. Тот жадно кушал с его ладони тёплым
шершавым языком.
«Здесь он погибнет», — мелькнуло в голове. Вокруг — лишь голые камни
да пропасть внизу. Видимо, малыш сорвался сверху. Мурад, с трудом
удерживая равновесие на узкой полке, осторожно поднял лёгкое, дрожащее
тельце и прижал к груди. Теперь ему пришлось карабкаться одной рукой.
Каждый рывок вверх отдавался болью в мышцах. Остался последний, самый
крутой скат. Мурад сделал отчаянное усилие, чтобы закинуть ногу на край,
но камень под ногой внезапно выскочил и с шумом скатился. Он грузно рухнул
вниз, и острая, жгучая боль пронзила лодыжку. В глазах потемнело.
Это хорошо, что внизу был выступ, и он дальше не полетел. Но всё равно
ногу вывихнул и порезал.
А козлёнок, почувствовав землю под ногами, неуверенно встал. Место было
безопасным — глубокая ложбина с сочной травой. Животное могло бы выжить
здесь. Но Мурад с его больной ногой — нет. Подняться выше он не мог.
Сумерки сгущались с горной быстротой, наполняя ущелье сизым, холодным
мраком. Он потерял дорогу окончательно. Мысль о ночи среди незнакомых
скал, с переломанной ногой, заставила его кровь похолодеть. Силы были
на исходе. Решение пришло само: ночевать здесь.
Устроившись под прикрытием скалы, Мурад, обессиленный, провалился в
тяжёлый, тревожный сон. А козлёнок, согреваясь, пристроился рядом.
Ночью Мурад почувствовал странное тепло и влажность на больной ноге.
Сквозь сон ему померещилось, что рану лижут. Это был козлёнок — он
зализывал ссадины, откуда сочилась кровь. Когда кровь остановилась,
малыш лёг, плотно прижавшись к парню, делясь своим животным теплом.
Утром первые лучи солнца, острые как иглы, тронули лицо Мурада.
Он открыл глаза и увидел рядом спящего козлёнка, который всю ночь
обогревал его. Нога распухла, ступить на неё было невозможно.
Он огляделся. Вместе им отсюда не выбраться. Пришлось сделать жестокий,
но единственно верный выбор. Перед тем как ползти, он обнял тёплый,
пугливый комочек шерсти, прижался щекой к его голове.
— Не бойся, малыш, — прошептал он хрипло. — Я за тобой вернусь. Обещаю.
Он заглянул в глаза козлёнка — чистые, светлые, понимающие. Казалось,
тот верит.
Дорога наверх стала пыткой. Каждый сантиметр давался ценою холодного пота
и сжатых зубов. Когда он с трудом поднялся наверх, обдирая руки и колени
о камни, голод сводил живот. Пришлось ползти, волоча раненую ногу.
К сожалению, наверху уже ни деревьев, ни кустов не было, чтобы смастерить
какую-нибудь палку, чтобы опереться.
По пути он находил немногочисленные ягоды и вкусную дикую землянику.
Их яркие краски на мгновение отвлекали от отчаяния. Особенно когда он
полз через поляну, усыпанную алой земляникой. Красота этого места была
насмешкой над его беспомощностью. Он знал: если до темноты не найдёт
пристанища — конец.
Выбравшись на гребень, он остановился, чтобы перевести дух. Отсюда был
виден мир. И тут он его увидел — тонкую, едва заметную струйку дыма,
поднимавшуюся из-за соседнего отрога. Не раздумывая, пополз навстречу
надежде. Дым шёл где-то снизу. Нужно было спуститься, хотя это был не
тот аул и в другой стороне, но это было спасение. Спуск был страшнее
подъёма. Однажды он не удержался и несколько метров пролетел вниз, бешено
хватаясь за колючий мелкий кустарник, который оставил на его ладонях
кровавые полосы. Наконец, внизу, как мираж, показались первые сакли.
Солнце уже спряталось за вершинами гор, когда он, измождённый, в пыли и
крови, дополз до крайнего двора. Во дворе, склонившись над корытом,
копошилась старая женщина. Увидев ползущую к ней тень, она не вскрикнула,
не испугалась. В горах к таким видам не удивлялись.
— Сынок, — голос её был сухим и спокойным, как горный ветер. — Дай руку.
Потерпи немного.
Она помогла ему подняться. Упершись об старушку, Мурад с трудом на одной
ноге поскакал к сакле. Старушка открыла дверь и помогла ему зайти внутрь.
— Рассказывать потом будешь. Вижу, и говорить силы нет. Сними эту рвань,
сейчас переоденешься. Вещи не новые, но чистые, сыновьи остались.
Но сперва посмотрим на рану.
Она засуетилась, поставила на очаг чайник. Потом подошла к нему и порвала
кусок тряпки, что остался от брюк. Старушка, осмотрев ногу, удивилась:
— Рана чистая, хотя весь в крови и ссадинах. Ну, конечно, почти день ползти.
— И опухоль спадает. Наверное, горные травы помогли, когда полз.
То, что козленочек вылизывал рану, она ещё не знала.
Старуха промыла ногу тёплой водой, положила разные травки на рану и
перебинтовала. А потом туго перевязала лодыжку.
— Не сломано, сынок, вывих. Неделю пролежишь — и потихоньку ходить сможешь.
Мысль о неделе неподвижности была сейчас такой пустяковой рядом с чудом
спасения. Мурад только кивнул, с благодарностью глотая подступающий комок
к горлу.
Она достала из сундука мягкую, хоть и поношенную, рубаху и просторные
брюки. Мурад, стесняясь своего грязного тела, быстро переоделся.
Ткань пахла, сухими травами и покоем — это был запах дома, которого у
него не было давно. Пока он одевался, старушка накрыла на скатерть:
лепёшки, ещё тёплые от печи, кусок овечьего сыра и дымящийся чай с чабрецом.
— Кушай, сынок. Не стесняйся.
Мурад был готов проглотить всё в один миг, голод пёк огнём внутри.
Но годы скитаний и врождённое достоинство взяли верх. Он взял лепёшку
и отломил маленький кусочек, стараясь жевать медленно, хотя руки дрожали.
Он вёл себя не как изголодавшийся батрак, а как человек, знающий цену
хлебу и гостеприимству. Это поразило старушку.
К ней часто приходили гости. Она встречала их радушно и была счастлива
их приходу, потому что к ней приходили всегда люди, которые отплачивали
ей добром.
Она присела напротив и невольно стала наблюдать за ним, и в её взгляде,
поверх любопытства, была такая бездонная, материнская нежность, что она
не подумала — так можно смутить. Мурад почувствовал этот взгляд.
Подняв глаза, он встретился с ним. И она не отвела своего. В морщинистом
лице, в этих добрых, чуть влажных глазах ему вдруг ясно увиделась тень
давно забытой бабушкиной ласки. В его глазах что-то дрогнуло и заблестело.
— Что, сынок, — тихо спросила она, — трудно без материнского тепла?
Мать-то жива?
Мурад опустил голову, сжимая в руках кусок лепёшки.
— Да, — выдохнул он еле слышно.
— Ну, располагайся, — бабушка встала, смахивая украдкой слезу. — Я пойду,
стадо скоро пригонят. Отдохни.
Она вышла. А когда через час заглянула в комнату, Мурад спал крепким,
мёртвым сном человека, дошедшего до предела и нашедшего, наконец,
безопасную гавань. На его исцарапанном лице застыло выражение детского покоя.