О собачьей любви. Пальма

Он всегда был ее тенью. И ему это нравилось. Ему нравилось, как распорядилась жизнь: он – черный, худой словно скелет, обтянутый шерстью, вечно хромающий, с перебитыми лапами пёс; она – рыжая, будто подпаленная жарким летним солнцем, бестия, которая не умела грустить.
Она не уставала повторять, что «не просто так, беспородная с улицы», а русская чепрачная гончая. Мол, потерялась, сбежала из дома, а потом все как у всех: «Отлов, приют, стерилизация и обратно – улица». Верил ли он ей? А что ему оставалось.
Когда она появилась в его жизни, ему было совсем худо: сбила машина; стая, вожаком которой он был долгое время, отвернулась; он стал отбросом - лежал под кустом в сугробе, глядел грустными глазами на прохожих и тихо-тихо умирал.
В его жизни не было больше веры, любви и надежды. Не было больше смысла. Только мороз и вечный холод, как нож полосовавший собачье сердце, так нуждающееся в теплоте.
Она наткнулась на него случайно: зашла по случаю во двор, где он «грустил». Двигалась осторожно, но бойко – искала нычки, оставленные другими. Раз носом копнет снег, другой и внезапно натыкается на черные как ночь, и грустные с будто застывшими слезами глаза. Он.
Эта встреча всё изменила. Они теперь были неразлучны. Где была она, там обязательно нужно было быть и ему. Она несется стремглав куда-то и обязательно он сзади медленно-медленно хромает, самое главное – не упускать ее запах, чтобы мог найти. Она по вечерам заливисто лает, разговаривая с сородичами, и ему, хоть и сложно, тоже нужно было поддерживать собачий разговор – показывать ей, что он здесь, он ее слышит, понимает. Она бежит к людям за лаской, и он сзади осторожно, переступая с лапы на лапу (обе поломаны, оттого еще больнее), подходит тоже, тоже просит, чтоб погладили.
А как же по-другому? В этом теперь был смысл его жизни – служить ей, любить ее, заботиться о ней.
Он даже поесть не мог без нее. Обязательно первой должна была кушать она. А он уже так, что останется. Поэтому и была у них разница в весе. Она переедала, а он никогда не наедался.
Вообще, между ними всегда была разность. Даже во взгляде. Она радовалась всему. И глаза были такими же – всегда светились от счастья и наполняли мир простой собачьей любовью. А он грустил, как правило. И взгляд был соответствующий. Но эта разность их и объединяла. Словно Инь и Янь.
Правда однажды случилось страшное – он ее потерял. Проснулся, а ее нигде нет. Прохромал по всему двору, заглянул под каждую машину – нет нигде. И запаха нет. Тогда он снова за длительное время испытал это страшное для собак чувство – пустота. Не для кого больше было жить. Некому было служить. И вновь лежал под кустом в сорокоградусную жару, полностью отказавшись от еды и воды, ждал, пока смерть его настигнет. День ждал, другой, третий. И вдруг – о, чудо! – ее запах. И она! Бежит к нему, язык высунула, радуется.
Внезапно он преобразился, потому что вновь появилась та, ради которой он жил. Глаза его засияли. Вильнув хвостом, он бросился к ней. Скулил как щенок. Он так ее любил!
Но знаете, всегда, конечно, складывалось ощущение, что ей он как будто был не нужен вовсе. Она могла уйти и даже не поинтересоваться, идет ли он за ней. Могла съесть всю еду, а то, что он не ел несколько дней – ей не было до этого дела. Но разве для него это было важно? Самое главное, что была она, рыжая, с подпаленной солнцем спиной, с черным носом и вечно счастливыми глазами, любящая весь мир, та, ради которой стоило жить.
Верите или нет, она его тоже по-своему любила. Всегда, когда к ним во двор заходили чужие собаки, она бросалась защищать его, потому что понимала, он слаб, а она должна его защитить. Или зимой, когда было совсем голодно, она таскала ему найденные запрятанные летом нычки.
Она лечила его вечную грусть. С ней ему было не больно. Чем больше она проводила с ним времени, тем меньше болели лапы, тем больше появлялось в собачьем сердце доброты и покоя.
Она учила его любить: людей, на которых он в глубине души был обижен и обозлен, а она объясняла ему, что не все люди плохие, есть даже очень хорошие (с косточкой в руках и с искоркой в глазах); других собак; любить себя – такого покоцанного и хромого. Учила любить жизнь. С каждым таким «уроком» грусти и тоски становилось меньше, менялся его взгляд – он учился радоваться жизни.
Через три года лапы совсем зажили, как и грусть почти ушла из сердца. Он наконец-то был по-своему, по-собачьи, счастлив.
А потом через год, в апреле, ее не стало.
Ее запах покинул его насовсем. Он это понимал. Но в сердце громко отзывались ее последние слова:
«Я всегда буду жить, пока жив ты. Я буду жить в тебе, в твоей памяти. Живи, Черныш».
И он продолжал жить, чтобы жила его Пальма.
В этом был теперь его смысл жизни.