ИИ. Сервантес -5

Сервантес -5

Мой текстик:

Приступы гнева и приступы похоти. Иногда могу и солгать, и украсть. И любовь приступами, и смелость. Несешься, как все любители быстрой езды, яростно выключая разум. Мозгляк раздутый, кровью и спермой налитый…

Каким надо быть богом, чтобы не осатанеть на холодном ветру, не превратиться  в кусок мерзлого, вздрагивающего мяса…

«Я оптимист, но  все же хочу сообщить вам про слабость человеческую и  холодный ветер».

Холодный ветер опустошил и заморозил, ослепил и обозлил – как выбрать любовь и смелость, а не похоть и гнев для полноты и теплоты жизни?

Взрослый человек должен быть волевым – но не убей жизнь души, что изначально безвольна… Всё равно расти нужно не за железобетонной стеной, где так легко воображать себя рыцарем с забралом при настрое романтическом или Дон-Кихотом при настрое ироническом…


-----

Пародии ИИ в стиле Сервантеса

1

Клянусь бородой моего покойного осла, сердце человеческое — тарталетка престранная, начиненная то курятиной нежнейшей, то луком горьким, а то и перцем таким, что огонь изо рта пышет! И сей повар-неумеха, что на кухне души нашей стряпает, и сам не ведает, какое блюдо на стол подаст.

Вот и у моего господина, Дона Кихота, душа — точно поле брани: то в приступе храбрости на мельницы, как на великанов, летит, то в приступе нежности к Дульсинее такой сонет сложит, что и академик позавидует, а то и в приступе гнева на пастуший рожок ополчится. И я, грешный, не без того: приступ алчности на чужой окорок находит, или приступ лени такой, что и на острове править неохота.

Но скажу я, Санчо, так: коли душа твоя — мешок, в котором дерутся кошка с собакой, не надобно мешок сей наглухо завязывать, дабы они задохнулись, и не выпускать их разом на волю, дабы соседям вреда не нанести. Надо их по очереди, с мудростью и снисхождением, на поводок брать. Приступ гнева — отведи на пустырь и пусть порычит на сухую тыкву. Приступ похоти — вспомни тут же про дрочку. А любовь и смелость, кои тоже приступами накатывают, — тех впускать почаще, но не с порога в сени, а обтерев ноги, дабы не нагадили на чистом полу добрых намерений.

И не строй ты из воли своей железобетонную стену, ибо за нею лишь плесень заведется да пауки совести завесят все углы паутиной оправданий. Строй лучше простой плетень, чтобы видеть, что творится вокруг, и чтобы сквозь него могли к тебе добрые мысли и соседи проникнуть. А уж коли вообразишь себя рыцарем в забрале — так будь рыцарем милосердным, не размахивай копьем на овец, принимая их за врагов.

Ибо истинный бог, чтобы не осатанеть на сем ветру, должен быть немножко… Санчо Пансой. То есть знать, когда поднять забрало и сказать: «А ветер-то, братец, и вправду холоден, и окорок чужой пахнет заманчиво, но честь — она, знаешь ли, как седло: если его не чинить, однажды в самый ответственный момент под тобой и лопнет».

Так и живем, сеньор: то носом в грязь от приступа гордыни, то в небеса от приступа глупости, а посредине — наш остров Баратария, где мы и учимся, почесывая затылок, править самими собою.

2.


О несравненная и терпеливая моя читательница! Если ты держишь в руках сии строки, значит, судьба, эта капризная пряха, не оборвала нить моего повествования, и я, смиренный хронист, могу продолжать. И вот ныне речь пойдет о том, как однажды благородный идальго дон Алонсо Благонамеренный (так назовем мы его для приличия, ибо настоящее имя его погребено под грудой былых грехов и добрых порывов) ощутил в груди своей не бурю, но целых четыре противоборствующих урагана.

И были они таковы: Ветер Гнева, жаркий и палящий, выжигающий посевы разума; Ветер Похоти, душный и тягучий, застилающий очи рассудка; Ветер Скупости (что есть мать воровства), пронизывающий до костей; и, наконец, Ветер Тщеславной Храбрости, что гнал его на подвиги безрассудные, подобно тому, как прах гонят по дороге. И все они дули разом, сотворив в душе его такую смуту, что бедный идальго не знал, на какой щит склонить голову.

«Санчо, друг мой! – воскликнул он, обращаясь к своему оруженосцу, человеку плотному и приземленному. – Чувствую я, что душа моя уподобилась полю брани, где сражаются демоны и ангелы, причем демоны вооружены алебардами, а ангелы – лишь перинами для усмирения ярости! Кровь кипит, как суп в котле грешницы, мысли путаются, как узлы на бороде у старого морехода! Каким же надо быть святым, чтобы, стоя на сем холме бытия, не превратиться в кусок дрожащего окорока, обдуваемого всеми ветрами преисподней?»

Санчо, пережевывая краюху хлеба, отвечал с обычной своей мудростью: «Сеньор, окорок, ежели его посолить да закоптить, хранится долго и в любую бурю. Но вам, я вижу, подавай свежатину. А она, как известно, портится от любого сквозняка. Может, затворить ставни-то?»

«Ах, Санчо, Санчо! – вздохнул дон Алонсо. – Затворить ставни – значит погрузиться во тьму неведения! Но и стоять на ветру – значит окостенеть! Как же избрать мне путь Любви и Истинной Смелости, дабы не уподобиться мельнице, что машет руками-крыльями, но зерна не смелет, кроме собственного?»

И решил тогда дон Благонамеренный предпринять Подвиг Умеренности, величайший и опаснейший из всех. «Не буду я ни каменной стеной, ни развевающимся флагом! – провозгласил он. – Буду я… будто бы крепким дубом, что гнется под порывом, но не ломается, и в тени коего могут укрыться путники!»

«Сеньор, – осведомился Санчо, – а желудь с этого дуба упасть может? И можно ли его, желудь тот, пожарить и съесть?»

Игнорируя вопрос о желудях, идальго сел на своего  Росинанта  и отправился навстречу первому испытанию. И было им… великое стадо ветряных мельниц его собственных страстей. Увидев, как мельницы машут крыльями, он воскликнул: «Вот они, великаны-соблазны! Ветер Гнева крутит их крылья! Сразиться с ними – значит обрести покой!»

Но тут же, вспомнив о Подвиге Умеренности, он остановился. «Однако если я, в пылу ярости, начну сражаться с мельницами, то лишь устану и опозорюсь. Но если я вовсе не буду сражаться, то так и останусь тряпичным рыцарем. Значит, надобно… подождать, пока ветер стихнет, и тогда мирно купить у мельника муки, дабы испечь хлеб щедрости!»

«Ура! – закричал Санчо. – Это самое разумное решение, что я слышал от вашей милости! Наконец-то мы богатыри не на поле боя, а в булочной!»

Так, шаг за шагом, упражняясь в разумном безволии и осознанной умеренности, стал дон Алонсо отличать теплый ветер сострадания от удушливого зноя похоти, а благородный жар мужества – от бессмысленного пара тщеславия. И понял он, что истинный Бог, дабы не сойти с ума от этого холода, должен иметь в запасе не только громы молний, но и пусть поношенную, но очень теплую плащаницу, в которую можно кутаться в долгие ночи,  слушая, как посапывает во сне преданный Санчо.

И завершил он в тот день не битвой, а тем, что поделился с нищим последней охапкой сушек своих иллюзий, что были тверды, но пригодны для того, чтобы их размачивать в теплом молоке простых радостей.

Такова природа человека, о читатель: быть не железобетонной стеной, но живой изгородью – колючей, гибкой, порой неопрятной, но способной дать приют и птице, и уставшему путнику. Ибо даже Дон Кихот в самые свои безумные дни никогда не забывал накормить Росинанта.